Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 115 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Когда дошел до своих старых блокнотов из той жизни, задумался. По идее, у меня будет много свободного времени по вечерам, и кто знает, какая там связь и будет ли нормальный интернет. Так, может, я начну потихоньку упорядочивать свои записи и набрасывать статью, которую мы потом опубликуем с Марусей.

Валера валялся у когтеточки, которую полюбил пламенной кошачьей любовью. Подозреваю, именно за то, что ее можно было рвать сколько угодно и сдачи она не давала. Он охранял когтеточку, словно курица-наседка цыплят, и ревниво следил, чтобы никто не приблизился к его сокровищу. Причем на меня это не распространялось. Страшно было даже предположить, от кого он ее охранял, если в квартире нас двое?

Я все-таки принял решение и кинул один из рабочих блокнотов в сумку. Возьму! Можно было, конечно, отфотографировать страницы на телефон, но потом разбираться со снимками — геморрой еще тот. С блокнота удобнее. Ничего, своя ноша карман не тянет.

Я так увлекся размышлениями, что совершенно не обратил внимания на то, что Валера вдруг явственно и громко зашипел. Прям угрожающе так. Возмущенно даже.

— Валера, угомонись, — сказал я, продолжая листать остальные блокноты в поисках нужной информации для будущей диссертации и статьи.

Но тот мало того, что не внял, так еще и завелся сильнее и взвыл.

— Валера, ты что как истеричка опять? — возмущенно спросил я, но в ответ вдруг раздался человеческий голос:

— Сам дур-рак!

От неожиданности я аж блокнот уронил на котенка, что отнюдь не добавило этой скотине доброжелательности и милосердия.

— Валера, это ты сказал? — изумленно посмотрел я на мелкого засранца, но тот продолжал истошно шипеть на одной ноте.

При этом он смотрел куда-то наверх, за моей спиной.

Волосы зашевелились у меня на голове.

Я мгновенно обернулся и тоже туда посмотрел.

— Что за хрень? — вырвалось у меня.

— Сам хрень! — огрызнулся попугай, который сидел на форточке и изрядно нервировал Валеру.

Попугай был мелкий, тощий и катастрофически облезлый. Некогда розовато-желтое оперение сейчас больше напоминало хорошо так покоцанный ершик для мытья бутылок.

— Обалдеть, — сказал я и замахал рукой на него. — Так, пернатый, а ну-ка давай кыш отсюда!

Попугай явно обиделся, взмыл с косяка форточки и попытался на бреющем полете клюнуть меня за руку, что привело орущего Валеру в совсем уж неимоверное бешенство.

— Ты, гляди, агрессивный какой, — изумленно пробормотал я.

Схватив с подоконника газету (Серега выписывал «Московскую медицину», коей скопилось целая пачка), свернул ее в тоненькую трубочку и замахнулся на попугая, пытаясь аккуратно вытеснить его за пределы форточки.

— Лети давай в теплые края, тварь, — приговаривал я. — В Африку или куда там… в Дубай, может… Осень заканчивается вообще-то. Зима близко! Тебе уже пора…

Но неожиданный захватчик лететь в теплые края не возжелал, явно лелея в своей никчемной головушке совершенно другие стратегические планы.

— Свинство! — возмущенно сообщил нам попугай.

Пролетев два круга над комнатой, пернатый попытался нагадить на истошно орущего Валеру. Но так как кот тоже на месте не стоял, а гонял следом за мной, он промахнулся, и сгусток птичьих экскрементов попал мне прямо на брюки.

А брюки, между прочим, были недавно стираными. Я их только сегодня первый раз надел.