Книга Двадцать два несчастья – 3, страница 92 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Вот тебе еще мед. — Я пододвинул глиняную плошку с башкирским медом к ней поближе.

Эльвира взяла ложечку и попробовала. Мед был куплен на рынке, у знакомого Татьяны, натуральный, без сахара, очень вкусный, свежий, гречишный и очень выручал. Даже Брыжжаку, помню, понравился.

— Какая прелесть, — сказала она уже совсем другим, задумчивым тоном. — Как в детстве… у бабушки.

И отпила еще чаю. А потом еще. И еще.

Я терпеливо ждал. Буквально через две минуты горячий чай вместе с медом, да поверх спиртного, подействовал и дал именно тот эффект, которого я ожидал: Эльвира резко поплыла. Глаза ее затуманились, движения стали вязкими и тяжелыми. Она что-то там еще лепетала, хихикала больше сама с собой.

Я придвинулся ближе.

— А теперь рассказывай.

— Рассказывай, — повторил я, глядя в глаза Эльвиры максимально суровым взглядом.

— Че рассказывать? — пьяненько пробормотала она, икнула и захихикала. — Слышь, зай, ну давай танцевать? Я подвигаться хочу. Давай вот под эту вот.

Она фальшиво затянула про шальную императрицу и попыталась подняться из-за стола, но неловко двинула рукой. Чашка с чаем и фужер с шампанским опрокинулись, заливая ее платье, скатерть и даже пол.

— Ой! — хихикнула Эльвира, и ее повело в сторону. — Я не нарочно, божечки!

Она схватила скатерть, потянула на себя и принялась вытирать декольте. От рывка остальные тарелки посыпались на пол, бутылка с шампанским покатилась, разливая остатки. Я еле успел подхватить то, что еще не разбилось. Аккуратно вытянул кусок скатерти из ее рук и вернул на место.

— Подожди, — сказал я. — Тебе надо вытереться, а чай горячий, между прочим.

— И мокрый! — с готовностью подхватила Эльвира, посмотрела на меня, внезапно подмигнула и добавила: — Очень мокрый.

А затем она принялась снимать платье.

Вот такого поворота я точно не ожидал. Оба полушария пятого размера вывалились наружу и заколыхались во всей красе, подобно фитболам в популярном среди женщин спорте. Как его там? Пилатес. Примерно такого же калибра.

Я во все глаза смотрел на это прекрасное безобразие и понимал, что Серега Епиходов из Казани во мне сейчас явно побеждает. Тридцатишестилетнее тело отреагировало мгновенно и недвусмысленно, а все мои рациональные идеи о том, что сейчас надо устроить допрос, перед этим фитбольно-буферным великолепием терпели сокрушительное поражение. Где-то глубоко внутри голос разума, я-профессор, пытался что-то вякнуть, но утонул в гормональном цунами.

Чтобы хоть как-то собраться, я сорвался с места, метнулся в комнату, схватил большое полотенце и вернулся.

Не успел.

Она уже стащила с себя платье и стояла в одних кружевных черных трусиках, которые больше показывали, чем скрывали. Кружево обтягивало округлые бедра, а тонкая полоска ткани на талии только подчеркивала изгиб поясницы.

У меня аж в зобу дыханье сперло. Сердце заколотилось где-то в горле, а кровь решительно устремилась в направлении, максимально далеком от головного мозга. Черт, если сейчас Система выдаст, что у меня минус столько-то часов жизни из-за скачка адреналина и кортизола, я точно убьюсь об стену.

— Вытирайся, Эльвира, — выдавил я и протянул ей полотенце, старательно фиксируя взгляд на ее лице.

Получалось так себе. Периферическое зрение работало безупречно.