Книга Двадцать два несчастья. Том 1, страница 44 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я брел по улице и сам себе удивлялся. Столько стрессов, и все одновременно. Но, видимо, когда количество ударов судьбы перевалило за какую-то отметку — я просто перестал реагировать. Словно все это происходило не со мной.

Очевидно, последней каплей стал разговор с Надей. Так что после таких новостей внезапное увольнение не стало для меня чем-то особо трагическим.

Просто еще одна неприятность в бесконечной череде проблем.

Я завернул за угол и удивился: ноги несли меня совсем в другую сторону. Я вдруг понял, что интуитивно иду к родителям своего предшественника.

Первым порывом было вернуться домой.

Но после небольшого размышления я понял, что лучше все-таки сходить к ним. Во-первых, давно нужно познакомиться с людьми, которые дали жизнь телу, что я вынужденно занял. А, во-вторых, хорошо бы хоть немного отвлечься. А, в-третьих, тело само, на инстинктах знало, что именно то место, где родители, — поможет, исцелит.

Стоило так подумать, как телефон в кармане завибрировал.

Я достал его и увидел сообщение с неизвестного номера: «Ну чо, выдали премию, лох?»

Отлично. Просто замечательно. Люди Михалыча явно имели своего человека в больнице.

Я сунул телефон обратно и ускорил шаг.

Квартира Николая Семеновича и Веры Андреевны Епиходовых находилась в старом пятиэтажном доме недалеко от центра города. Поднимаясь по обшарпанной лестнице, я ощущал странное волнение. Эти люди любили другого Сергея — того, чье тело я сейчас занимал. Они считали его сыном, и я не знал, как себя с ними вести.

Перед знакомой — но только телу, не сознанию — дверью я на мгновение замер, собираясь с мыслями, а затем коротко постучал. Изнутри послышались шаркающие шаги, и через пару секунд мне открыл худощавый мужчина с седыми висками и внимательными глазами за старомодными очками.

— Сережа! — Лицо Николая Семеновича расцвело в радостной улыбке. — А мы тебя ждали к обеду. Ты как всегда?

Внезапное радушие и тепло застали меня врасплох. Улыбка этого человека была настолько искренней, настолько отцовской, что что-то дрогнуло внутри.

Я неловко кивнул.

— Извините… задержался на работе.

— Вера, Сережа пришел! — крикнул Николай Семенович в глубину квартиры и отступил, пропуская меня. — Проходи, сынок.

«Сынок». Это слово прозвучало так естественно, но отозвалось странной болью. Я прошел в небольшую прихожую, автоматически разуваясь и вешая куртку на знакомый телу крючок.

Из кухни выглянула женщина лет шестидесяти с аккуратно собранными в пучок седеющими волосами. Ее лицо выражало смесь радости и беспокойства.

— Сереженька! — воскликнула она, вытирая руки о фартук. — Как же ты похудел! И бледный такой. Ты вообще ешь что-нибудь?

Прежде чем я успел ответить, она обняла меня. От нее пахло выпечкой и каким-то старомодными духами. Почему-то именно этот запах — уютный, домашний, абсолютно незнакомый, но одновременно такой родной для тела — заставил мое горло сжаться. Я неловко обнял женщину в ответ.

— Проходи на кухню, я как раз борщ разогрела. — Вера Андреевна обеспокоенно меня оглядела. — И котлеты. Ты же будешь с макаронами?

Я растерянно кивнул, не зная, что именно любил прежний владелец этого тела. Потом опомнился:

— Лучше без макарон, мам. И одну котлетку только. И все.

— Может, хоть с капустой квашеной?