Книга Война, страница 75 – Евгений Соколов

Виктор Чернов, 35 лет. Моряк. Бывший штурман Северного флота. Арестован по окончании войны — был несколько дней в немецком плену после гибели корабля. Получил 10 лет.

Лев Арсеньев, 38 лет. Ленинградский инженер-энергетик. Осуждён за разговоры в очереди — «клевета на снабжение». Бытовой абсурд сталинской системы.

Михаил Рогов, 50 лет. Историк. Сельский учитель. Получил срок за хранение дореволюционных книг и фразу: «Россия была и до большевиков».

Павел Едигаров, 33 года. Шахтёр с Урала. Посадили за драку с парторгом на прииске.

Илья Седых, 29 лет. Бывший охотник-промысловик. Умеет выживать, ставить укрытия, разводить огонь на ветру. Осуждён за незаконную торговлю пушниной.

Тимур Каримов, 31 год. Бывший армейский фельдшер. Во время войны вынес десятки раненых. После войны лечил людей без разрешения, доставал лекарства «налево». Получил: «хищение государственного имущества».

Их лидер Григорий Ярцев, 42 года. Бывший майор инженерных войск. Воевал. Фронтовик. После войны отказался подписывать ложный акт о браке техники. Получил: «саботаж», 15 лет. Спокойный. Жёсткий. Практик. Не псих. Не герой. Просто человек, который больше не может жить в лагере.

Александр Волков сидел на нижних нарах у самой ледяной стены и неспешно растирал онемевшие ладони. Бывший отличник Новочеркасского политехнического института, когда-то мечтавший о радиосвязи и покорении неба, заметно осунулся за три года северных лагерей, а его светлые волосы навсегда потемнели от въевшейся местной грязи. Местные старожилы быстро вбили в его молодую голову простую лагерную истину: срок здесь измеряется вовсе не годами, а количеством зим, которое твой драгоценный организм сможет физически пережить.

Прямо напротив Волкова устроился Виктор Чернов — широкоплечий мужик с обветренным до черноты лицом и тяжёлым, немигающим взглядом человека, который за свою суровую жизнь навидался и льда, и покойников. Опытный северянин сейчас сосредоточенно проверял крепления самодельных снегоступов.

Ему в этой опасной затее отводилась роль главного специалиста по ледовой обстановке. Негромко, едва шевеля губами, штурман констатировал, что ветер заметно усиливается, а это для беглецов огромный плюс — хрен теперь вертухаи найдут хоть какие-то следы на снегу.

Рядом с ним короткими и на удивление уверенными движениями точил самодельный нож Григорий Ярцев. Он держался так, будто планировал не смертельно опасный побег из зоны, а обычный рабочий наряд по расчистке дорог.

Именно этот жёсткий и практичный мужик на протяжении двух месяцев собирал надёжную группу, прятал сухари, подкупал блатных махоркой и просчитывал оптимальный маршрут до самого пролива.

— Сегодня или никогда, — произнёс он, не поднимая головы.

Никто на его слова не ответил. Все прекрасно понимали: ещё одну такую полярную зиму они не переживут.

В самом дальнем углу барака Тимур Каримов сосредоточенно бинтовал Илье Седых потрескавшиеся до крови руки.

Илья Седых во время перевязки лишь недовольно морщился, но упорно молчал. Бывший охотник-промысловик вырос в тундре и привык к её капризам.

Рядом с ними Лев Арсеньев нервным движением протирал треснувшие очки. На фоне остальных зэков Лев до сих пор выглядел пришельцем из какой-то совершенно другой, далёкой цивилизованной жизни — слишком уж интеллигентными оставались его лицо и манеры для этих суровых мест.