Книга Пережить сегодня, страница 181 – Дмитрий Клопов

— Как я с этим один справляюсь? — священник понял мой вопрос по-своему и ответил: — Все нечестивое остается в этой комнате, а потом я выношу женщинам нарезанное мясо, из которого они готовят нам то, что сподобятся.

Арсений Павлович принимается за нарезку лягушачьего мяса и делает приглашающий жест. В целом, если отбросить предрассудки, возможно, дед и прав. Мясо есть мясо, а людей кормить чем-то все-таки нужно. Я подхожу и беру со стола еще один нож.

Два часа спустя, когда еда уже не только приготовлена, но и съедена всей группой, Арсений Павлович приглашает меня подняться на крышу. Лютеране приняли меня очень тепло, и все словно забыли, как я опростоволосился в самом начале.

Аня, та темноволосая стройная девушка, не только оказалась моей ровесницей, но и проявляла ко мне особенную симпатию… отчего уходить на крышу сейчас мне совсем не хотелось.

— Анька, иди матери с посудой помоги! — Арсений Павлович прерывает мой разговор с девушкой.

— Ну Арсее-е-ений! Ну нельзя же так! Нельзя родственные души друг от друга отрывать, — надулась девушка.

Она очень мило сморщила нос, а ее тонкие брови изогнулись, отчего еще больше стали напоминать птичьи крылья. Острые скулы и не менее прямой нос, напряглись от негодования, но тотчас расслабились, встретившись с суровым взглядом священника.

— Ла-а-адно, иду уже! — протягивает Аня и ласково смотрит на меня. — Ты как закончишь с Арсением, найди меня, хорошо? Я с матушкой на кухне буду… я еще о стольком хочу тебя расспросить!

Девушка проводит своей рукой по моей ладони и нехотя плетется на кухню. Ее свободный сарафан скрывает любые намеки на выдающиеся объемы… она скорее как я — высокая и нескладная.

Хотя моя бывшая жена фигуристая вся из себя была, а после второй моей командировки к другому ушла… Может мне просто такая была нужна?

— Будешь в аду гореть! — прерывает мои мысли голос кудрявого и очень доставучего мальчика по имени Сережа.

— Сколько раз тебе говорил так не делать?! — возмущается Арсений. — Хватит во всем деда своего слушать, он у тебя редкостный ворчун. Лучше беги с другими детьми играть. Пойдем скорей!

Последняя фраза была адресована мне, и я поспешил проследовать за проповедником. Очутившись на крыше, мы останавливаемся у самого ограждения.

Бородатый мужчина по-стариковски закряхтел и сел, привалившись к нему спиной. Я опираюсь о парапет и осматриваю окрестности, ожидая серьезного разговора.

— Знаешь, я ведь соврал тебе сегодня? — говорит священник и, поймав мой недоуменный взгляд, продолжает: — Да-да! На самом деле однажды мой сын вошел в «мясной цех». Он хотел помочь мне… чтобы мне не приходилось делать это в одиночку. Его стошнило. Проблема даже не в том, что он не смог вынести вида того омерзительного занятия, которым я занимался… скорее это то, что потом непременно присутствовало в его взгляде, когда он смотрел на меня. Отвращение! Он смотрел на меня как на урода… монстра! Он никогда не говорил мне этого в лицо, но его выражение часто искривляла та самая гримаса, с которой он вышел из кухни в тот день.

Думаю, он ненавидел меня до самой смерти… поэтому я больше никого не пускал в ту комнату.

— Но ты позвал меня, — заметил я.

— Да, позвал. И не потому, что ты солдат, и даже не потому, как ты скрутил меня с ножом у горла. Знаешь, я наблюдал за тобой не больше минуты… тогда, когда ты пытался спасти моего сына. Но я увидел в тебе ту решимость, которая не позволяет тебе отступать перед страхом… или перед отвращением, — отвечает Арсений Павлович и принимается изучать носки своих ботинок.