Книга Время ветра, время волка, страница 66 – Каролина Роннефельдт

Гортензия же предположила, что всему виной изнурительный уход за больной Беддой и долгие ночи, проведенные без сна у ее постели. В стенах крепкого дома ветер и холод не тревожили, и она уже начала сомневаться, что видела в саду Одилия что-то помимо обыкновенного тумана. С тех пор как Бульрих разбудил ее, все казалось Гортензии совершенно невероятным, она ждала, что вот-вот очнется дома, в своей постели, и подивится особенно причудливому сну. И все же она только что видела, как старик Пфиффер распахнул ставни и спел страшную песню – на то должна была быть важная причина.

— Как Бедда? – спросил Бульрих.

Одилий покачал головой. Он вдруг превратился в усталого и расстроенного старика.

— То есть ты хочешь сказать, что она не переживет эту ночь, какие бы песни ни пелись в саду? – снова задал вопрос Бульрих. Похоже, старый картограф предпочитал правду ложным надеждам. И все же Гортензии не хотелось услышать честный ответ.

— Если туман вскоре не рассеется, – медленно начал Одилий, незаметно выглядывая в окно, из которого открывался вид на кусты перед оградой и на то, что могло там таиться, – и если никакая другая сила не сможет ему противостоять, боюсь, мы потеряем нашу дорогую подругу, а бедный мальчик – мать.

Бульрих и Гортензия в ужасе воззрились на него, не в силах вымолвить ни слова. Бульриха тут же охватило страшное чувство раскаяния за то, что он не пришел в этот дом раньше, ведь стоило сделать всего несколько шагов через деревенскую площадь! Все, что он услышал за последнее время о недугах Бедды, навело его на мысль, что невестка хоть и медленно, но верно выздоравливает под присмотром Одилия. Сомнения одолевали лишь при виде унылого племянника.

Гортензия же отказывалась верить в худшее, хотя, в отличие от Бульриха, часто сидела у постели Бедды и видела, что той не становится лучше. В конце концов она перестала думать о том, что болезнь может оказаться неизлечимой, потому что смотреть, как умирает друг, и быть не в силах помочь, оказалось слишком тяжело для ее решительной натуры. Нанесенная Бедде травма оставила на коже пусть и уродливый, но всего лишь отпечаток, однако отрава проникла глубоко в тело, где образовала гнойник, и даже старик Пфиффер был бессилен против этого яда.

— Зачем ты распахнул все ставни? – горячо спросила Гортензия, и в ее голосе прозвучало такое отчаяние, словно именно этот поступок Одилия мог исцелить Бедду или, наоборот, сделать ее уязвимой. – В ночь, когда лучше запереть все на два, а то и три засова, ты открываешь окна беде! Какой в этом смысл, ведь все было заперто? Ты пытаешься ускорить конец?

От высказанного безумного подозрения у Бульриха перехватило дыхание, но старик Пфиффер остался невозмутим и сочувственно обратился к Гортензии, пытаясь ее ободрить:

— Видишь ли, Карлман закрыл ставни с последними лучами солнца. Я его не останавливал: мальчику лучше что-то делать, а не бездействовать. Но сегодня в доме появился незваный гость, которого, когда приходит время, никто и ничто не сможет удержать снаружи, даже если заделать все щели. Мне нужно знать, что творится в саду, и нам остается только надеяться, что Серая Ведьма, возможно, уйдет и отыщет кого-то другого, чья нить жизни истончилась так же, как ее седые волосы. Когда нить обрывается, она летит, подхваченная ветром, пока не застревает в ее туманных одеждах. Стоит погаснуть огню, и душа покинет дом. Серая Ведьма заберет ее с собой, такова великая тайна всех теней. Мы же пока можем разжечь пламя, и пусть оно ярко светит из окон.