Книга Время ветра, время волка, страница 62 – Каролина Роннефельдт

Бульрих повиновался, погрузившись в раздумья. Если бы она попросила его надеть еще и меховую шапку, он, вероятно, тоже не стал бы спорить.

Оба молча вышли из дома. Гортензия зажгла походный фонарь и вложила старую трость в руку Бульриха – она сама не знала, зачем взяла ее с собой. Даже на лестнице ветер дул так немилосердно, что Гортензия сгорбилась и задрожала. Одинокий фонарь в беседке покачивался с тихим скрипом, а сухие розовые плети стонали под порывами вихря, будто печально вздыхая. Над садом, казалось, нависла темная тень, и Гортензия вдруг разделила опасения Бульриха. Пусть она и не боялась серых сов, ей все же захотелось вернуться и укрыться в уютном доме.

От ворот сада до тропинки, ведущей на деревенскую площадь, отделяли всего несколько шагов. Все так же молча, но слаженно шагая бок о бок, путники подозрительно вглядывались во мрак впереди, но, куда бы они ни посмотрели, повсюду было черным-черно. В любую другую ночь, если бы мерцала луна, в такой тьме кругом чудилась бы угроза.

Еще не дойдя до центра площади, они выхватили светом фонаря нечто огромное неправильной формы. Гортензия и Бульрих остановились, словно у могилы, которая взывала к благоговению и требовала безмолвного почтения памяти от всех, кто проходил мимо.

— Не могу поверить, что это произошло прямо у меня на пороге, – прошептала Гортензия.

Бульрих медленно поднял фонарь и осветил причудливо растрескавшуюся груду древесных обломков, которые когда-то были великолепной старой липой Зеленого Лога. Дерево окончательно развалилось при падении, и раскидистая крона лежала, словно спутанный полог, над длинными обломками могучего ствола. Массивные ветви с осыпавшейся корой занимали все свободное пространство, на венчающих их тощих сучках торчали увядшие листья. В ветреные ночи вроде этой они разлетались с печальным шелестом.

— Клянусь звездовиком, ведь я был под ее корнями, подумать только, – пробормотал Бульрих себе в бороду.

— В глубине, едва различимый, – ответила Гортензия и содрогнулась от воспоминаний. – Надеюсь, жуткий кротовый туннель полностью засыпан, но кто знает, что там творится под мертвым деревом. Никто не захочет пускать его на дрова, тем более жечь в собственном камине. Проще всего, конечно, развести огромный костер здесь же, на площади. Дождей давно не было, и, хотя воздух необычайно влажный для нынешнего времени года, липа сгорит как сухостой, если сделать все правильно.

— Даже Либвину Эгерлингу не нужна такая редкая древесина для его столярной мастерской, а он мог бы получить ее даром, – подтвердил Бульрих. – Неужели с той Волчьей ночи над деревом ни разу не поднимался мерцающий туман?

— Не знаю, но слухов ходит много, – ответила Гортензия, махнув фонарем вправо, в ту сторону, где дорога выводила на деревенскую площадь. – Хвастун-пекарь рассказывает страшные истории и утверждает, что по ночам липа блестит и что из-под ее ветвей выглядывают чьи-то глаза. Толстяк-врунишка, его в жизни никто не видел на деревенской площади после захода солнца.

Бульрих не шевелился, словно ожидая, что вот-вот увидит и блеск, и глаза. Слова Гортензии затронули что-то глубоко внутри него, что-то неопределенное. Снова эти таинственные глаза в темноте, о которых давненько ходили слухи.