Книга По ту сторону тени, страница 144 – Каролина Роннефельдт

— Воистину, это старик Пфиффер, – вздохнула Эмбла и разрыдалась.

Эмбле и остальным квенделям потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и успокоиться после волнения, вызванного долгожданным воссоединением. К охватившему их восторгу примешивалась нотка удовлетворения от того, что дочь Лауриха освободилась от заклятья именно благодаря силе, присущей маскам Холмогорья. Даже старик Пфиффер не был уверен, на что еще способны эти деревянные лики. Теперь все сняли маски, и стук в стенах и балках, казалось, поутих.

Эмбла, окруженная старыми друзьями, примостилась на скамье и прижалась к даме Самтфус-Кремплинг, словно представляя на ее месте Йордис, а Гортензия и вовсе перестала сдерживаться. Одной рукой она гладила тонкие светлые волосы милой девушки, которая всхлипывала, прислонившись головой к ее плечу. Внезапная перемена очень сильно ударила по Эмбле, ей требовались время и силы, чтобы окончательно выйти из оцепенения и стряхнуть воспоминания о том, как беспомощно она чувствовала себя, подозревая о бездонном провале в своей памяти.

Кремплинг склонился над двумя фигурами, которые под плащом Гортензии слились в одну. Лицо Пирмина снова помрачнело.

— Чей это дом? – резко спросил фермер из Звездчатки, вместе с тем страшась услышать ответ. – Кто она, та, кого ты назвала ткачихой, девочка?

Радость, охватившая Эмблу, мгновенно испарилась, словно вылетев в трубу. Во имя ведьминого гриба, что ей ответить, что показать? Спутники с нескрываемым любопытством вглядывались в бледное лицо бедняжки Эмблы. Девушка снова переменилась: она вздохнула, будто опять взвалив на себя тяжкое бремя, и выпрямилась на скамье. Плащ Гортензии соскользнул с худеньких плеч Эмблы, и ее платье, состоящее из множества тонких слоев паутины, стало переливаться, как лунный свет в саду или развешенные там простыни.

— Не мне говорить о ее истинной природе, – сказала она неожиданно твердым голосом. – Я знаю только, что это высокая бледная женщина из рода людей, могущественная и загадочная, неутомимая ткачиха, по крайней мере днем. Все полотна на веревках – дело ее рук. Она также искусная садовница, которой нет равных. Она учит меня своему мастерству – в саду и в доме, а в сумерках она уходит и оставляет меня одну до рассвета.

— Значит, сейчас ее здесь нет? – спросил старик Пфиффер.

— Ее нет, – подтвердила девушка, с облегчением качая головой. – Она ни разу не ночевала под этой крышей с тех пор, как я живу здесь. Она выходит из сада через калитку. Я не знаю, куда она уходит, и никогда не осмеливалась спросить, но когда я просыпаюсь утром, то сразу слышу стук ткацкого станка и знаю, что она вернулась. А еще она поет, так странно и красиво, что я часто снова засыпаю, а потом, после путаных снов, открываю глаза уже в полдень.

— Все это очень странно, – заметил Эппелин, – и довольно неудобно, особенно для этой человеческой женщины: ночь за ночью покидать собственный дом! Не очень-то приятно ночевать в лесу, а с утра пораньше, едва вернувшись, приступать к работе, не говоря уже о том, чтобы успеть соткать столько простыней. Когда же эта таинственная ткачиха отдыхает?

— Наверное, никогда, – сказала Эмбла. Спокойствие ей не изменяло: казалось, то, что она рассказывала, нисколько ее не пугало. – Едва ли в этом мире может жить обычная женщина: она никогда не спит, и я ни разу не видела, чтобы она ела. Она только пьет из особой чашки, в которую собирает росу с цветов в саду.