Книга Альфа, страница 167 – Ларри Коррейя

— Ты ничего не знаешь.

Николай покачал головой.

— Подтверждения действительно не было, только слухи. Но не настолько же ты наивен, чтобы думать, будто твое правительство после Вьетнама прекратило совать нос в сверхъестественные дела. Подобное существо, натренированное, умеющее контролировать свои таланты, пришлось бы им как раз кстати.

Вервольф с рождения, но в нем не человеческая сторона контролирует звериную – обе его половины монструозны.

— Господи… Что я наделал…

— А теперь представь: что, если это чудесное создание сбежит, как у вас говорят, из резервации и найдет древний талисман, который в десятки раз усилит его внутреннего вервольфа?

— Его невозможно будет остановить. – Эрл снова оглядел кровавое поле боя, и его впервые затошнило. Все это случилось из-за его создания. Он укусил беременную женщину. Проклял еще не родившегося ребенка и сотворил монстра. – Это все моя вина.

— Да, – согласился Николай. – Поняв, что ты мне больше не нужен, я задумался, как поступить с тобой, когда прикончим Альфу. Но теперь… Ты должен выжить. Осознание того, что все это безумие произошло по твоей вине, ранит тебя сильнее, чем любой мой удар. Проклятье покинуло тебя, но живет в твоем потомке, в ужасах, которые он сотворил. Ты проклят, что бы ты ни делал. Запомни: для таких, как мы, избавления нет.

Николай не понимал одного: дело было не в избавлении. А в искуплении. Порой остается лишь надеяться, что сможешь хоть как-то исправить содеянное. Эрл взглянул на холмы, на густой лес, простирающийся до горизонта. Он знал, что где-то там ждет Альфа, его собственное ублюдочное творение.

Предтеча ей соврал. Оказалось, быть вервольфом и вполовину не так плохо, как он описывал.

Конечно, сперва ей стало очень нехорошо: дикая боль, звериная злоба, кровожадные мысли, от которых даже распоследний маньяк ужаснется… Эта часть оказалась именно такой, как он описывал. Но потом она научилась лавировать. Думать было тяжело, но возможно. Секрет в том, чтобы сосредоточиться получше.

Сначала, оказавшись в темноте ледяного железного ящика, она испугалась. Потом разозлилась. Убить всех, кто ее в этот ящик засунул, – вот единственное, чего ей хотелось. Черная ярость затмила все, пока буквально не выдохлась.

Постепенно сквозь безумие начали просачиваться другие мысли. Хизер вспомнила свою семью. Пусть все умерли, но им не понравилось бы ее поведение. Им стало бы стыдно за то, что она отрывает людям конечности. С детства она была миротворцем: успокаивала спорщиков, била хулиганов, шутила, помогала нуждающимся. Став старше, продолжила делать то же самое и даже больше.

Она родилась с обостренным чувством справедливости, всегда старалась поступать правильно. Когда ей говорили, что она чего-то не сможет, Хизер из чистого упрямства пыталась этого достичь. Она так и осталась миротворцем, а после стала еще и защитницей. Ей, женщине-офицеру, приходилось работать в два раза больше, чтобы ее хотя бы принимали всерьез. Поэтому трудоголизм и перфекционизм сделались ее второй натурой.

В Миннеаполисе она рискнула жизнью, спасая ребенка от торговцев живым товаром, от исчезновения в преступном мире. Она была под прикрытием, просто наблюдала за «массажным салоном» для полиции нравов. Они понятия не имели, какая грязь там на самом деле творилась. Одна, со сломанной рацией, без подкрепления, против толпы противников… Но какая разница? Некому больше было защитить ребенка. После этого ее детективная карьера пошла в гору.