Книга Сны Эйлиса, страница 332 – Мария Токарева

Олугд тайно завидовал такой силе, ему-то едва хватало магии на бытовые мелочи, которые он не привык делать руками, например, заправлять покрывала на кроватях. Или же все от того, что раньше он слишком надеялся на силу фамильной реликвии?

Молодой чародей крепко задумался, замерев на месте. Лишь в саду шелестела вода, и Юмги застыла посреди сплетений трав и цветов прекрасной мраморной нимфой. Но не украшают сады живыми статуями! Живым не поклоняются, не возводят в абсолют, не создают свой персональный культ. С живыми идут бок о бок через все трудности и невзгоды судьбы, возможно, в чем-то спорят, но всегда заботятся друг о друге.

«Готов ли я заботиться о живой Юмги так же, как заботился о статуе? Нет, не так же, по-другому. Относиться как человек к человеку, к равной: считаться и с ее характером, и с ее идеалам — а не как алчный колдун к сокровищу».

Чародей нервно выдалбливал носком сапога ямку в щебенке парковой дорожки. Он прислушивался к пробудившимся чувствам, новому взгляду на мир. До этого он считал себя локальным идеалом, порядочным и честным. Но был ли он достаточно честен по отношению к самому себе?

«Юмги! Оживи! Пожалуйста. Ты бываешь несносной, бываешь резкой. Но я уже не тот глупый мальчишка!» — мысленно говорил Олугд, устремляя все свои помыслы к статуе. Однако по-прежнему ничего не происходило. Олугд безнадежно опустил плечи: он пытался. Да-да, он слишком много пытался, как прилежный ученик, по привычке оглядывающийся на одобрение отца, но слишком мало делал, словно вечно репетировал, готовился к настоящей жизни. Так же он отрабатывал на драматичной влюбленности истинное чувство.

Он поклонялся Юмги, зато Сарнибу любил и Илэни, и младших товарищей, и простой народ, теперь по-настоящему, со всей полнотой отдавая переполнявшее его сердце тепло.

«А что я испытывал к Юмги? Первую юношескую влюбленность, а потом служение идеалу. Но ведь это не любовь», — осудил себя Олугд. Он постепенно улавливал неопределенное ощущение без названия, что-то на грани звука и мысли, что-то, больно и радостно томившееся под грудиной и под кончиками пальцев. Душа? Ее отклик на душу мира? Руки задрожали, словно нащупали что-то. Линии? Линии мира? О них говорил Раджед?

Струны и песня. Весь мир — великая симфония, музыка души. Олугд закрыл глаза, чтобы лучше слышать. Он представлял своего отца, его заветы, вспоминал каждого из прибывших в башню беглецов, каждую из отряда Юмги.

«Лекарство от чумы окаменения — любовь», — донесся голос, не то собственные мысли, не то чье-то откровение. Песня самоцветов обращалась в слова, находила понятный для ожившей воли язык.

— Юмги! Любимая! У меня нет талисмана, но если настало время чудес, то он и не нужен. Юмги! Вернись! Пожалуйста! Я был глупым принцем, пытался подкупить тебя бессмысленными подарками. Но я полюбил тебя с первого дня нашего знакомства. По-настоящему.

Слова на миг заглушили песню, но они переполняли, рвались стремлением к несбыточному счастью. Теперь бы он встал плечом к плечу с Юмги в борьбе с Нармо. С мечом, а не с магией белоручки отстаивал бы родной льорат, отвоевывал у вероломного врага потом и кровью. Если бы только Юмги вернулась! Вот он, прямо перед ней, стал другим человеком, по-настоящему честным с собой и окружающими.