Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 70 – Диана Курамшина

Нет, сказала я себе. Если ты хочешь быть объективной – будь ею до конца. Татьяна могла ненавидеть мать? Да. Но между ненавистью и убийством лежит множество психологических ступеней. Иногда – просто огромное их количество.

Кроме того, в доме в тот вечер были гости, и я заставила себя продумать каждого так же тщательно. Две местные дамы – неопасны, но болтливы. Такие убивают только из-за репутации. Пожилой чиновник, старый знакомый Ивана Матвеевича. Маловероятно… хотя старики с застарелой ненавистью и долгами совести порой бывают опаснее молодых. Ещё один гость – полноватый, почти незаметный за своими комплиментами. Ничего в нём не зацепило…

А вот молодой человек из среды Мельпомены мне не нравился. Не потому, что был молод, привлекателен или говорил чересчур льстиво. И не потому даже, что, по шепоткам за спиной, имел отношение к рязанскому театру, знавшему на своём веку все виды провинциальной славы, тщеславия и закулисной грязи. Нет. Меня насторожило другое.

Он слишком внимательно весь вечер следил за Евгенией Ивановной. Хотя не был похож на влюблённого или поклонника, что убивает за право сидеть рядом с красивой женщиной. Выглядел иначе – настойчиво-выжидающе, будто весь вечер ждал удачного момента для разговора наедине.

Я даже вспомнила, как один раз, когда Евгения Ивановна рассмеялась, отвечая ему что-то вполголоса, лицо у него на секунду стало не полным обожания, а злым. Очень ненадолго, но я это заметила.

Имя его, к собственному стыду, не удосужилась запомнить. Но существовал человек, который знал практически всех, обо всех имел мнение и при этом любил изображать полное равнодушие к городским пересудам.

Платон Аристархович Бырдин явился в свой обычный час, когда полуденный чай уже закончился, а до обеда оставалось достаточно времени, чтобы домашние уверяли себя, будто ещё совсем не голодны. По его лицу я поняла: день доктора чем-то не порадовал. Бакенбарды торчали чуть решительнее обычного, рот был поджат, а саквояж он поставил на стол с такой аккуратностью, какую обычно проявляют люди, сердитые настолько, что боятся начать швырять вещи.

— Ну-с, – сказал он, стягивая перчатки. – Как сегодня у нас настроение? Всё ещё воинственное?

— Это у меня, Платон Аристархович, не настроение, а характер, – ответила с улыбкой.

— Тем хуже для окружающих, – заметил мужчина, усмехнувшись.

Он пощупал мне пульс, послушал лёгкие и, убедившись, что я не стараюсь умереть ему назло вторично, собрался уже перейти к традиционной части визита, к поучениям, когда я спросила:

— Вы ведь знаете почти всех, кто был у Киснемских в тот вечер?

Доктор застыл. Потом очень медленно повернулся ко мне. Неодобрение на его лице было совершенно неубедительным.

— Сударыня, если вы опять собираетесь превращать мой врачебный визит в тайное следственное заседание, я, пожалуй, потребую хотя бы… приличного чаю.

— Феня! – крикнула я, не отрывая глаз от Бырдина. – Чаю доктору, да с вареньем!

Из кухни донеслось невнятное, но многообещающее ворчание.

Платон Аристархович тяжело опустился на стул.

— Кого именно вы намерены обсудить? – спросил он с важным видом.

— Всех.

— Всех? Это будет долго, а у меня ещё сегодня визиты.

— Начнём тогда с молодого господина, который весь вечер кружил возле Евгении Ивановны и всё норовил поймать её без свидетелей.