Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 41 – Диана Курамшина

— К кому?

— К Капитолине Петровне Киснемской.

Имя ничего мне не говорило, но произнесла его тётушка так, что я сразу насторожилась.

— Кто она?

— Золовка моя, сестра покойного Николая Петровича.

Ага. Покойного мужа тётушки. То есть родство не кровное. Уже интересно. Такие связи обычно бывают самыми цепкими: с ними и разойтись трудно, и любить… не обязательно.

Ираида Степановна сложила руки поверх шали.

— Она очень плоха. Совсем. Вчера от неё записку прислали. Хотя и не её рукой… под диктовку писано. Просили наведаться, если возможно.

Я смотрела на тётушку и уже по выражению её лица понимала: дело не в простой вежливости. Будь это визит из разряда «надо показаться больной родственнице», она сказала бы об этом прямо. Здесь было что-то ещё – видимо, какие-то непростые прежние отношения, обязательства и старые обиды двух женщин, разделённых бедностью… и смертью мужей.

— И вы… не хотите идти одна? – спросила я.

Она подняла глаза.

— Вот об этом и желала поговорить. Я бы очень хотела, чтобы ты пошла со мной.

Я откинулась на спинку кресла. В прежней жизни я, скорее всего, отказалась бы в первые же три секунды. Не потому, что была бессердечной, а потому, что после болезни лучше не шастать через весь город к незнакомой старухе с мутной семейной историей.

Но в прежней жизни я могла встать, одеться и выйти куда угодно. За кофе, в аптеку, в лабораторию, в морг, к матери… Просто пройтись по улице без разрешения врача и тревожного взгляда пожилой тётушки. Здесь же каждое новое имя, дом, улица или случайно услышанный разговор добавляли хоть один кусочек к миру, в котором мне предстояло жить.

Поэтому только спросила:

— Почему именно я?

Тётушка смутилась.

— Во-первых, тебе уже полезно немного ходить. Погода стоит хорошая. Платон Аристархович сам сказал, что при ясном дне можно. Во-вторых… – она помедлила, – мне одной как-то… неловко.

— Неловко в каком смысле?

— Всяком, – произнесла она и отвела взгляд. – Мы давно не виделись, Оленька. Очень давно. Всё больше через записки или знакомых. А теперь человек при смерти... кто знает, что вспомнит, о чём захочет говорить.

Вот теперь стало по-настоящему любопытно.

— Вы с ней не в ладах?

— Почему же сразу «не в ладах», – возразила тётушка слишком поспешно. – Мирно у нас всё. Просто… судьба у нас складывалась по-разному. Она большую часть жизни провела в Петербурге да за границей. И только после смерти мужа сюда вернулась. А я, как видишь, далеко из Рязани и не уезжала.

Это «как видишь» прозвучало совершенно спокойно, без тени горечи.

Да, вижу, подумала я – и от этого простого признания стало вдруг тяжело дышать. Вижу рукава, заштопанные аккуратными, почти любовными стежками. Надтреснутую сахарницу, доживающую из-за безысходности свой век. Старую шаль, помнящую, должно быть, лучшие времена. И дом, в котором лишний рубль не появлялся так давно, что о нём, кажется, здесь уже и не вспоминают.

— А кем был её муж? – с интересом спросила я.

Этот вопрос, кажется, понравился Ираиде Степановне больше. Она чуть оживилась – говорить о чужой жизни всегда проще, чем о собственной.

— Иван Матвеевич служил по ведомству иностранных дел. Был коллежским асессором, вторым секретарём консульства в Белграде. Человек очень образованный, светский, с большими связями. Много ездил, много знал. В доме у них всегда бывали люди интересные, не то что у нас.