Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 37 – Диана Курамшина

— Ну-с, читали?

— Читала.

— И что скажете? – Он стащил перчатки, положил их рядом с саквояжем.

— У вас война… – Я посмотрела на разложенный лист.

Бырдин застыл, затем очень медленно поднял глаза.

— У вас?

Чёрт!

— У нас, – поправилась я, чувствуя, как хочется удариться лбом о стол. – Конечно, у нас.

— Вот именно, – доктор ещё некоторое время подозрительно на меня смотрел, потом всё-таки продолжил: – Государь император Александр Николаевич объявил войну Порте. Давно пора, если хотите знать. После Болгарии, после всего, что там творилось, дальше терпеть было невозможно.

Он говорил горячо, шагал по комнате, то сжимая перчатки, то размахивая ими, и выглядел в эту минуту примерно так, как люди, которые уже мысленно командуют армиями, хотя физически дальше Рязани пока не собираются. Впрочем, Бырдин хотя бы был врачом и наверняка отлично понимал, чем заканчиваются красивые военные речи.

— И что теперь будет?

— Как что? Дунай. Балканы. Движение войск, санитарная помощь, сбор средств. История совершается на наших глазах, сударыня.

Я едва удержалась от замечания, что именно на глазах она обычно выглядит куда менее торжественно, чем потом в учебниках.

— А в городе что говорят? – Ираида Степановна налила доктору чаю; ложечка негромко звякнула о фарфор.

— Как всегда, – благодарно кивнул Бырдин, – говорят все и каждый своё. Одни уверяют, что войну следовало начинать ещё вчера, другие считают расходы и шепчутся о новых наборах. Дамы собирают пожертвования и шьют, мужчины за обедом двигают корпуса по карте так уверенно, будто военный министр только их совета и ждёт.

— Некоторые вещи, смотрю, действительно вечны, – пробормотала я.

— Что? – насторожился доктор.

— Ничего. Думаю вслух.

Он отпил чай, но взгляда не отвёл.

— А вы что об этом думаете?

Вот это уже было опаснее. У Ирины Мироновой имелось достаточно собственных мыслей о войнах, особенно о том, насколько мало парадные слова похожи на то, что потом оказывается на медицинских столах. Ольге Алексеевне такие рассуждения могли стоить нескольких неприятных вопросов. Я провела пальцем по краю газеты.

— Думаю, любая война в газетной статье выглядит благороднее, чем в госпитале.

Бырдин перестал размешивать сахар и несколько секунд смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— А вот тут не поспоришь. Мне на передовой служить не довелось, но последствия прошлых кампаний видел достаточно. Сначала речи, флаги, музыка… – он поморщился и отставил чашку. – А потом грязная вода, тиф, гангрена, раздробленные кости и такие раны, что не знаешь, с какой стороны к человеку подойти. И рук всегда не хватает.

Я посмотрела на него уже внимательнее.

— Что? – заметил он.

— Ничего. Просто вы сейчас говорите очень разумно.

Бырдин приподнял бровь.

— Представьте себе, со мной это иногда случается.

— Надо предупреждать заранее.

Тётушка тяжело вздохнула, но уголок рта у неё дрогнул. Я придвинула к доктору вчерашнюю газету.

— Тогда ещё один вопрос, Платон Аристархович. Вот об этом вы знали?

Палец лёг на заметку о выпуске женщин-врачей. Бырдин наклонился, пробежал глазами несколько строк и удовлетворённо крякнул.

— Разумеется. Разговоров было много. Одни чуть ли не начало новой эпохи провозгласили, другие морщились и пророчили конец медицины. Как обычно бывает, когда женщине разрешают сделать что-нибудь, прежде считавшееся мужским делом.