Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 25 – Диана Курамшина

— А как мы тогда… – я начала и запнулась.

Продолжать не хотелось. Спросить в лоб, на что мы теперь будем жить, означало заставить Ираиду Степановну вслух признать то, что она и без того прекрасно понимала. Только от этого вопрос никуда не исчезал, как и новое, непривычное «мы», в которое я уже поневоле оказалась включена.

Тётушка поняла без пояснений.

— Ничего, проживём, – она поспешно расправила плечи, будто одной этой фразой и правда можно было отвести беду. – Мне после Николая Петровича пенсия осталась. Невеликая, конечно, но всё же деньги. И кое-что отложено, немного. Феня с жалованьем подождёт, Матрёнка тоже не на улице живёт – здесь ей и кров, и стол. А уж если совсем прижмёт – прошение подадим.

— Куда?

Ираида Степановна вздохнула и потёрла большим пальцем край манжеты.

— В дворянское собрание можно обратиться. Или к благотворителям – иногда откликаются, если обстоятельства и правда тяжёлые… Только до этого, даст бог, не дойдёт.

Последнее она произнесла почти буднично, не жалуясь и не повышая голоса, – но я слышала слишком хорошо то, что оставалось между словами. До «крайнего случая» было, судя по всему, не так уж далеко, как ей хотелось бы показать.

Я отвернулась к столу, будто среди чужих бумаг можно было отыскать ответ хотя бы на один из вопросов, которые с каждым часом становились всё неприятнее. Моя мать в Москве на моём месте сказала бы просто: «Ничего, выкрутимся» – а я, вероятно, ответила бы что-нибудь колкое и пошла бы работать хоть куда-нибудь, не разбирая. Только здесь этот способ никуда не годился.

Здесь у меня не было ни работы, ни уверенности, ни права на прежнюю профессию – даже собственного имени, если уж говорить начистоту. Зато рядом была Ираида Степановна, которая старательно делала вид, будто всё ещё можно уладить несколькими сбережёнными рублями, вдовьей пенсией и терпением прислуги.

От этой мысли под рёбрами неприятно заныло. Особенно потому, что вся эта беда досталась ей вместе со мной.

На душе стало так скверно, что захотелось привычного, простого дела – желательно с трупом, который хотя бы не задаёт вопросов и не смотрит на тебя с надеждой.

— Тётушка… – я выдвинула следующий ящик стола.

Внутри лежали письма – одни были аккуратно сложены пачками и перевязаны выцветшими лентами, другие просто громоздились друг на друге, будто их читали совсем недавно и убрать как следует не успели. Несколько конвертов уже вскрыли, на остальных ещё держались нетронутые печати.

Я машинально взяла верхний. «Ольгѣ Алексѣевнѣ Васильчиковой, въ Рязани…» – значилось на нём, а ниже видимо адрес этого самого дома. Другой был надписан явно мужчиной, судя по угловатым и небрежным буквам. Третий, судя по бумаге и аккуратному почерку, от кого-то из начальства, они ценили секретарей, владеющих каллиграфией.

— Что там? – Ираида Степановна встрепенулась, и спицы в её руках тихонько звякнули друг о друга.

— Отец часто пишет? – спросила я, проведя большим пальцем по краю конверта.

Тётушка перевела взгляд с писем на меня и чуть заметно покачала головой.

— Как получается. Из Тобольска скоро не напишешься, да и служба у него такая, что свободного часа не выкроишь. Иной раз за месяц два письма придёт, а иной раз и подольше ждём, не жалуясь.

Я выбрала одно из уже распечатанных: бумага шуршала сухо и мягко, а сгибы давно побелели от того, что письмо перечитывали не раз. Развернула лист.