Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 20 – Диана Курамшина

— Причесаться хочешь? – спросила она. – Не надо пока, после. Матрёнка потом поможет.

— Нет, – быстро сказала я. – Просто…

Но она уже встала, взяла зеркало и, подойдя, протянула мне.

— На, если хочешь. Только не пугайся, после болезни ты очень осунулась.

Если бы дело было только в этом…

Я взяла зеркало обеими руками и несколько секунд просто держала его, не решаясь поднять. У меня было странное ощущение, будто за этой тонкой стеклянной поверхностью находится не отражение, а приговор. Потом я всё-таки поднесла его к лицу.

На меня смотрела молодая женщина. Нет, даже не женщина – девушка. Очень бледная, с большими серыми глазами, сейчас потемневшими от болезни и потрясения. Лицо вытянутое, тонкое, с мягкой линией подбородка. Русые с пеплом волосы сейчас спутаны и убраны небрежно. У виска прилипла тонкая прядь. Высокий лоб, прямой нос. Небольшой рот. Под глазами – тени. И в целом, если не знать, что смотришь в чужое лицо, можно было бы сказать: миловидная, воспитанная, немного строгая барышня из хорошей семьи.

Я смотрела – и не узнавала ни одной черты. Совсем. Не было ничего от меня прежней. Ни формы лица, ни взгляда. Даже выражение в зеркале было каким-то чужим – не потому, что оно принадлежало Ольге, а потому, что ни единой частью не напоминало меня прежнюю.

У меня задрожали руки, и я опустила зеркало на колени.

— Ольга? – встревоженно позвала тётка.

— Всё хорошо, – сказала я и сама услышала, как неправдоподобно это звучит.

Но больше ничего не добавила. Потому что совершенно ясно поняла: прежняя Ирина Миронова, одна из лучших судмедэкспертов Москвы, с её привычками, морщинкой у губ, шрамом на ладони, собственной квартирой, матерью, лабораторией, делом Карташова и недопитым кофе в бумажном стакане, исчезла.

А вместо неё сейчас имеется только Ольга Алексеевна Васильчикова. И если я хочу выжить, мне нужно как можно быстрее научиться ею быть.

А ещё мать… оставшаяся там. Как она теперь? Как переживёт произошедшее?

Сердце болезненно сжалось, но… я старательно гнала от себя эти мысли.

Я просыпаюсь в этой комнате уже четвёртый день… или пятый, если считать тот первый, когда я выползла из подклета, напугав Матрёнку, и меня уложили в постель. И всякий раз в первые секунды испытываю раздражение: получается, мне не снилась эта белёная печь, не снились тяжёлые шторы, не снилась тишина дома, в котором все ходят осторожно и разговаривают вполголоса возле двери больной. И… я не сошла с ума… А зря...

Я действительно находилась здесь. В этом доме, в этом времени… и в этом теле.

И хуже всего было даже не то, что я просыпалась Ольгой Алексеевной Васильчиковой, учительницей словесности двадцати четырёх лет от роду. А то, что миру вокруг не было до этого ни малейшего дела. Он не дрогнул, не дал трещину, не предложил объяснений. Он просто продолжал существовать так, словно так и надо: скрипели половицы, кипел на кухне самовар, Фёкла – или в просторечии Феня – ворчала на медлительность Матрёнки, а тётушка Ираида по утрам читала молитвы перед иконами, как, вероятно, делала это месяц, год или даже десять лет назад.

Мир был цел, рассыпалась почему-то только я.

Утро выдалось серым, сырым, с тем особым апрельским светом, который не освещает комнату, а словно просачивается в неё сквозь мокрую ткань. За окном капало. Из трубы соседнего дома вился дым. На голых ветвях в палисаднике сидели воробьи, взъерошенные и до смешного деловитые.