Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 19 – Диана Курамшина

Ещё глоток, потом ещё один. Кажется, я только сейчас поняла, насколько была голодна. Вернее, насколько голодна была Ольга: это тело давно не получало нормальной еды и сейчас принимало самый обычный куриный бульон почти как лекарство.

— Хорошо, – сказала я.

— Ещё бы. С утра только воду да ложку киселя в тебя и удалось влить. Я уж боялась, не пойдёшь ли ты следом за матушкой.

Я аккуратно поставила чашку на поднос.

— А… моя работа? – спросила я, рискуя снова, но уже осторожнее. – В гимназии… знают?

— Разумеется, знают. Я сама посылала. И из попечительского совета справлялись. Господи, да как же не знать, когда три недели без памяти лежишь.

Из попечительского совета… гимназии. Учительница словесности.

Я медленно кивнула. И тут меня накрыла ещё одна мысль, неприятная, как ледяная вода за ворот. Я не смогу её заменить. Совсем. Я не могу просто надеть её платье и выйти в класс. Меня там раскусят на раз-два.

Похоже, мысль отразилась у меня на лице, потому что Ираида Степановна тут же встревожилась.

— Что опять? Голова?

— Нет… – Я заставила себя выпить ещё бульона. – Просто всё кажется… очень далёким.

— И будет казаться, покуда силы не вернутся, – сказала она. – Ты только не рвись раньше времени. Доктор запретил. Да и в гимназии ведь люди, не звери. Поймут. Отдохнёшь.

Отдохну… Замечательно!

Я кивнула, а сама думала совсем о другом. О том, что у меня, кажется, нет ни одной точки опоры, кроме способности молчать, слушать и запоминать.

После еды меня снова разморило. Тело было неблагодарное, утомлённое, оно постоянно напоминало, что сознание – ещё не хозяин, а только временный квартирант.

Ираида Степановна помогла мне лечь, поправила одеяло и уже собиралась отойти, когда я, сама не зная зачем, поймала её за руку.

— Тётушка.

Она сразу наклонилась.

— Что, душа моя?

Я хотела спросить: это сон? Я умерла? Как давно вы знаете эту девушку? Что у неё за лицо? Есть ли в доме зеркало? Как не сойти с ума, если от твоей жизни осталась только память, а всё остальное принадлежит мёртвой учительнице?

Но вместо этого услышала собственный голос:

— Вы… правда рады, что я жива?

Вопрос был такой детский и такой нелепый, что мне самой стало стыдно. Но Ираида Степановна вдруг села обратно на стул и очень медленно, очень бережно накрыла мою руку обеими своими ладонями.

— Оленька, – сказала она. – У меня ведь никого, считай, и нет, кроме тебя да Лёшеньки.

Всего одна фраза. Ничего особенно красивого. Никаких громких признаний. Наверное, поэтому она так сильно и взяла за душу.

Я закрыла глаза. Потому что, если бы посмотрела на неё в ту минуту, могла бы не выдержать. А мне нельзя было ни расплакаться, ни признаться, ни сорваться. Мне вообще теперь, кажется, много чего было нельзя.

Когда открыла глаза снова, в комнате было тихо. Ираида Степановна сидела рядом с вязаньем в руках, но не вязала – просто держала спицы, иногда поглядывая на меня поверх очков. Где-то за стеной тихо стучала посуда. На дворе лаяла собака.

Дом жил своей обычной жизнью, будто ничего невозможного не произошло.

Повернула голову к умывальному столику. Там, над раковиной, на полке, находилось маленькое овальное зеркало в потемневшей раме.

Я смотрела на него, наверное, слишком долго, потому что тётка проследила мой взгляд.