Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 131 – Диана Курамшина

— Слыхали? – Доктор отломил кусок сушки и посыпал крошками скатерть. – Надворный советник ваш уехал в столицу.

— Не мой… – подняла я глаза.

— Ваш, ваш. Уж сколько он вас к себе водил – город давно решил, что ваш...

— Город давно решил, что я незаконная дочь, ведьма и убийца. Так что…

— Однако уехал… – хмыкнул Бырдин. – Вчера поутру, на поезде. Говорят, срочно.

Тётушка радостно насторожилась.

— Совсем уехал? – Пальцы Ираиды Степановны сжали ручку чашки чуть сильнее.

— Кто ж его знает. Столичные люди приезжают и уезжают, как простуда: без спроса и всегда некстати.

— В Петербург? – уточнила я старательно безразличным тоном.

— А куда ж ему ещё? Не в Липецк же, на воды... На вокзале его видели. Саквояж в руках… и вид такой, будто Рязань виновата во всех проблемах мира.

Это было похоже на Бретцеля.

Я уставилась в чашку. В чае дрожал солнечный блик, тонкий, как золотая нитка.

Уехал. Наверняка с бумагами. Может, искать то самое доверенное лицо, что когда-то не явилось? Или архив оказался настолько серьёзным, что местное следствие уже не могло шевельнуться без указания из столицы?

— Вам нехорошо? – Бырдин щёлкнул пальцами перед моим лицом. От него пахло лекарствами, табаком и пылью.

— Мне… любопытно…

— Это у вас хроническое.

— Неизлечимое, боюсь.

— Оно и видно. Берегитесь, сударыня. Любопытство чаще всего губит кошек, но барышни тоже попадаются.

Я хотела ответить, но тётушка вдруг положила ладонь мне на запястье. Тёплую, чуть дрожащую, и я промолчала.

В тот вечер долго сидела у окна. Город жил, телеги ехали, где-то смеялись дети. У будки городовой зевнул так широко, что я заметила это даже в сумерках. Всё будто стало проще: бумаги ушли, Бретцель уехал, тётушка поправляется… Но мне почему-то было тревожно.

Ещё через неделю Ираида Степановна впервые вышла гулять. Это было почти государственное событие. Феня вытащила из шкафа лучшее тётушкино летнее платье, выгладила воротник, проворчала над каждой складкой, несколько раз по-новому набрасывала на плечи шаль и наконец заявила, что Ираида Степановна выглядит «как живая», за что едва не получила от тётушки по лбу.

— Очень утешительно, Феня… – почти прорычала Ираида Степановна.

— Так я ж с радости, матушка. Живая – это нынче высшая похвала.

Мы вышли ближе к вечеру, когда жара начала спадать. Я держала тётушку под руку. Ираида Степановна ступала медленно, осторожно, но спину держала прямо. В этом было что-то до боли трогательное: слабая женщина, которая всё равно не желает, чтобы город видел её сломленной.

Воздух пах нагретой пылью, липой, свежим хлебом из лавок и рекой, ведь Лыбедь (*река) была близко. На улице уже гуляли: дамы под зонтиками, чиновники, мальчишки, собаки, служанки с корзинами. Кто-то кланялся тётушке, кто-то слишком пристально смотрел на меня. Но теперь взгляды были… не добрее – нет… мягче. Просто город устал от одной и той же байки и начал искать новое развлечение.

— Видишь? – шепнула тётушка, чуть сильнее опираясь на мою руку. – Всё проходит.

— Не всё…

— Но многое…

Мы прошли до угла, потом свернули к более широкой улице. У лавки с тканями стояли две дамы и обсуждали что-то так горячо, что обе одновременно обмахивались платочками. Когда мы приблизились, разговор оборвался. Потом одна дама, толстенькая, с розовым лицом, вдруг поклонилась тётушке почти ласково: