Книга Плохиш и красотка, страница 98 – Фэя Моран

Я лежу под одеялом и не шевелюсь. Даже дышать стараюсь через раз.

Ночью нельзя шуметь.

Ночью нельзя выходить.

Ночью нельзя хотеть в туалет, пить, плакать, кашлять, ронять игрушку с кровати, скрипеть пружинами, существовать слишком громко.

Ночью я должна быть хорошей девочкой.

Хорошая девочка — это та, которую не замечают.

Мое одеяло пахнет сыростью. Подушка пахнет старым потом и чем-то кислым, как мокрая одежда, которую забыли в тазу. Я натягиваю одеяло на нос и слушаю.

Снова удар.

Потом мама смеется так громко, что у меня внутри все сжимается. Этот смех хуже крика. Когда она смеется, это значит, она уже не совсем здесь.

Днем у нее стеклянные глаза и руки, которые то дрожат, то двигаются слишком быстро. Иногда она сидит на кухне и смотрит в одну точку, будто меня нет. Будто вообще ничего нет. Иногда начинает ходить туда-сюда, рыться в ящиках, переворачивать чашки, злиться на ложки, на чайник, на свет из окна, на то, как я дышу.

Иногда она любит меня.

То есть мне кажется, что любит.

Может погладить по голове, прижать к себе так сильно, что больно ребрам, и шептать в волосы:

— Ты у меня одна. Слышишь, милая? Одна. Только не доводи меня. Только не будь как он. Не смотри на меня так.

Я никогда не понимала, кто «он». Так что просто решила, что она говорит о папе. И кивала. Потому что если не кивать, через минуту она может уже толкнуть меня от себя и сказать:

— Господи, убери руки и не липни ко мне!

За стеной что-то падает.

Я вздрагиваю и сползаю с кровати, чтобы спрятаться под ним. И начинаю считать.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Если досчитаю до ста и ничего не случится, значит, сегодня можно дожить до утра.

На двадцати семи я слышу шаги в коридоре. И начинаю дрожать, а сердце кричит в панике.

Только не сюда. Пожалуйста. Пожалуйста, только не сюда.

Половица у двери скрипит. Потом еще одна. Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают цветные пятна. Притворяюсь спящей. Я умею. Я очень хорошо умею это делать.

Ручка двери медленно опускается вниз.

В комнату просачивается полоска света из коридора.

— Тиган, — зовет мужской голос.

Я знаю этот голос. От него у меня всегда мерзнут пальцы.

Он иногда приходит с мамой. Иногда без нее. Иногда остается надолго. У него шершавые ладони, красное лицо и ужасный запах.

Он однажды сказал маме на кухне, думая, что я не слышу:

— Когда вырастет, будет ничего такая.

Мама тогда была не в себе и просто хрипло засмеялась. А я потом полночи терла себе руки мылом, хотя он меня даже не трогал.

Я лежу, не дыша. Слышу его шаг ближе. Матрас чуть прогибается, будто он наклонился. Я чувствую его запах даже отсюда.

— Эй, Тиган, — шепчет он.

Мир сжимается до одной точки. Я не отвечаю.

Пожалуйста, уходи.

Пожалуйста.

Меня нет.

Долгая пауза.

Где-то в другой комнате мама вдруг начинает орать.

— Где оно?! Куда ты дел его?! Я знаю, что ты взял его!

Он выпрямляется с тихим раздраженным вздохом. Кровать перестает скрипеть под его весом.

— Твою мать, — бросает он.

И уходит.

А я все еще не двигаюсь. Даже когда его шаги исчезают, а мама продолжает кричать, остаюсь лежать под кроватью, вдыхая пыльный воздух.

Я лежу так долго, что у меня немеет рука. Потом очень медленно высовываюсь и слушаю.

Если совсем тихо — это не всегда хорошо. Обычно именно в такой тишине происходит самое страшное. Иногда после нее мама заходит ко мне среди ночи. Садится на край кровати, гладит меня по волосам и плачет. Я не понимаю, из-за чего она плачет, но мне становится ее жаль. Даже если она меня не любит, мне всегда ее жаль.