Книга Без права на отказ авторитету, страница 40 – Ася Любич

На слове «другом» что-то дёргается у него в лице. Едва заметно, как от сквозняка.

— Увиделась? Вали отсюда. Хочу с братом пообщаться.

Он проходит мимо меня к памятнику, так близко, что рукав пиджака задевает моё плечо. Пахнет табаком, дорогим одеколоном и почему-то землёй. Будто он уже бывал здесь сегодня. Или вообще отсюда не уходил.

Останавливается у плиты и долго смотрит на фотографию. Рома улыбается с неё во весь рот, солнечный, рыжий, вечно восемнадцатилетний. А его брат смотрит на него сверху вниз, и на лице у него ничего нет. Совсем ничего. Только желваки ходят под кожей.

Мне вдруг становится его жалко. Этого огромного, страшного человека, который ломает чужие жизни. Он стоит у могилы младшего брата, сжимает пакет так, что белеют пальцы, и не знает, куда деть руки.

Глупость. Он меня ненавидит. Он хотел, чтобы я сдохла.

— Ладно, — говорю я. Глупо спорить с психом.

Делаю несколько шагов к выходу. Тропинка между оградками узкая, заросшая. Под ногами хрустит прошлогодняя листва. Я почти дохожу до поворота, когда вдруг понимаю, что не могу просто так уйти. Слишком много вопросов. Слишком долго я об этом думала.

Я оборачиваюсь.

— А ты знал, что он собирался в столицу? Даже билеты купил.

Бауэр не поворачивается. Только плечи напрягаются под тканью пиджака.

— Ерунда. Он, как ты уехала, сразу в депрессию впал и никуда не ходил.

Слишком быстро. Слишком гладко. Так отвечают выученный текст, а не то, что помнят сами.

— Это тётя Света тебе сказала?

Вот теперь он оборачивается. Медленно. Солнце уходит за облако, и я наконец вижу его лицо. Тёмные глаза сужаются, как у зверя, который почуял чужой запах на своей территории.

— Алла. Ты что-то хочешь мне сказать? Говори прямо. А нет, так вали отсюда.

Я молчу. Что я могу сказать? Что соседка слышала крики за стеной? Что его мать бежала за сыном в тапках? Он и слушать не станет.

Бауэр отворачивается. Достаёт из пакета бутылку водки, две гранёные рюмки и банку огурцов. Ставит всё это на низкую скамеечку у оградки, аккуратно, по-хозяйски. Свинчивает крышку одним движением. Наливает.

Две рюмки. Для себя и для брата.

Я уже шагаю назад, когда он кивает на этот маленький поминальный стол.

— Выпьешь со мной?

Это так неожиданно, что я теряюсь. Он не смотрит на меня. Смотрит на рюмки. И голос у него вдруг становится другим. Без угрозы. Почти человеческим.

— Мне нельзя, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Но могу постоять рядом.

И тут же прикусываю язык. До боли, до металлического привкуса во рту.

Дура. Какая же ты дура, Лисовская.

Я отступаю ещё на шаг, ещё, стараясь не смотреть на него. Может, он не заметит. Не расслышит. Не придаст значения. Мало ли почему женщине нельзя пить. Антибиотики. Давление. Диета.

— Стоять.

Одно слово. Негромкое. Но я замираю, как вкопанная.

Он опрокидывает в себя рюмку, не морщась. Вторую ставит на гранитную плиту, прямо под фотографией Ромы. Аккуратно, ровно по центру. Потом медленно поворачивается ко мне всем корпусом.

Блин. Блин, блин, блин.

— Почему тебе нельзя?

Взгляд у него теперь совсем другой. Цепкий. Внимательный. Как будто он перебирает в голове какие-то карточки и складывает их в одну колоду.

— И вино ты пить перестала. — Шаг ко мне. — В поезде гранатовый сок. В ресторане гранатовый сок. — Ещё шаг. — И на развод подала.