Книга Пустая ловушка, страница 81 – Джон Данн Макдональд

Но когда Сьюэлл заговорил со мной сегодня, гнев ослепил меня. Я знал, что теперь все кончено уже в другом смысле. Я разозлился, потому что спас его и вот чем он мне за это отплатил.

Прайор медленно встал. Лица слушателей изменились. Оранжевая авторучка издавала негромкий скребущий звук, записывая последние слова: Вилли повернулся к Круслову.

— Теперь, когда вы знаете все, капитан, могу я пойти домой? Я буду признателен, если это не получит никакой огласки.

Клянусь, Круслов был настолько потрясен, что едва не сказал «да». Он облизнул губы и произнес:

— О нет, мистер Прайор, вы не можете пойти домой.

— Вы собираетесь задержать меня? Здесь?

— Боюсь, мне придется.

— Ну что ж, тогда заканчивайте ваши формальности поскорее. Смогу я пойти домой вечером?

Я увидел, что у Круслова начинается тик. Он встал, улыбнулся и сказал:

— Мистер Прайор, вы можете быть уверены, что мы обо всем позаботимся так, как мы это умеем. Будьте любезны, пройдемте со мной, сэр.

Они слегка поклонились друг другу. А когда вместе выходили в дверь, я услышал, как Уиллис Прайор повторил:

— Запомните — никакой огласки. И я хотел бы поговорить с Джудом Суттоном как можно скорее. Приведите его ко мне, пожалуйста.

— Вот сюда, мистер Прайор, — мягко отозвался Круслов.

Мы все остались в комнате. Кто-то вздохнул. Потом мы вышли оттуда гуськом, не глядя друг на друга. Все мы разделяли какую-то не поддающуюся определению вину. Все мы видели, как рушатся сверкающие конструкции, приходят в упадок улицы, рассыпаются стены. Мы не хотели иметь что-то общее друг с другом. Возможно, все мы чуточку дистанцировались от рода человеческого.

Молодой Джон Олан стоял в главном коридоре, когда я уходил. Казалось, я никому не нужен, и я ушел. Репортер пытался втянуть меня в разговор, но я гаркнул на него. Джон Олан всматривался в карманную шахматную доску.

— Очередные готовые комбинации?

Он вздрогнул. Потом узнал меня и улыбнулся:

— Совершенно верно. — Мотнул головой, показав на другой конец коридора, где размещались должностные лица, и спросил: — Он это сделал? С моим отцом и моей сестрой?

— Да. Мне жаль.

Его глаза выглядели темными зеркалами, не отражающими ничего. Рот скривился в мимолетной гримасе боли, но тут же разгладился. Через секунду Джон снова уставился на шахматную доску. Меня для него больше не существовало. Он вернулся в чисто геометрический мир, где богом был разум, богиней — логика, с холодными, отшлифованными и точно пригнанными сердцами. Хорошо, наверное, прятаться в таком мире.

Я оставил его и медленно пошел к своей машине под вечерним солнцем. Грозовой фронт перемещался по небу, солнце уже заволакивало дымкой. Город был наполнен оранжевым светом, искрящимся и зловещим.

Я пропустил похороны Додда. Тони отвезла меня в аэропорт в моей машине, и я успел на рейс 818 до Нью-Йорка в соответствии с полученной мной лаконичной телеграммой: «Будьте в моем кабинете в понедельник в пять тридцать. Стэйс».

Я летел вовсе не настроенный на капитуляцию, безо всякого смирения, скорее с хорошо сдерживаемым гневом, подспудно тлевшим под прикрывающими его углями.

Путь был недолгим. Я выехал из аэропорта Кеннеди, влился в плотный поток транспорта и вышел из такси перед зданием Си-пи-пи на Мэдисон, около Пятнадцатой авеню, в двадцать минут шестого.