Книга Тихие люди, страница 87 – Пол Клив

Придя к тому же выводу, Кент захлопывает дверь и, обернувшись, объявляет свое решение:

— Я выйду одна и заведу патрульную машину в гараж. Погрузим их туда, а потом дождемся прибытия эскорта.

— Нет, – говорит Томпсон. – Давай выведем их прямо сейчас.

— Эта толпа жаждет нашей крови, – замечаю я.

— Что, вдруг застеснялись журналистов? – улыбается Томпсон.

— Вы же видели плакаты с угрозами расправы.

— У нас все под контролем, – говорит он.

— Давайте-ка… – начинает детектив Кент.

— У нас все получится, – заверяет ее Томпсон.

— Ничего подобного, – протестую я. – Да бросьте, они же…

— Рот закрой, – рявкает он и, открыв дверь, выталкивает меня из дома. Толпа принимается свистеть и улюлюкать, потрясая плакатами. Быстро подхватывается лихой спортивный мотивчик:

От крыльца к дорожке ведет небольшая ступенька, и я чуть не падаю, споткнувшись о нее из-за связанных лодыжек. Последнее, что я вижу с крыльца, – это группа ряженых священников и монахинь. Они выстроили пирамиду: четверо в основании, на их плечах трое, затем двое, еще один на вершине. И все громко скандируют. Вероятно, именно они и затянули первыми эту кричалку.

Томпсон что-то говорит, но я не слышу. Репортеры выкрикивают свои вопросы, но я не могу их разобрать. Припев «Пусть вас, пусть вас трахнут!» заглушает все остальные звуки. Нам бы вернуться в дом, под защиту стен, но Томпсон продолжает толкать меня вперед.

Не выдержав напряжения, журналисты срываются со своих мест и бросаются нам наперерез. Полицейские пытаются сдержать напор, но проигрывают им в числе. Камеры и микрофоны тычутся в наши лица. Многих из репортеров я узнаю; это те же, что были на нашем «выходе к прессе» в понедельник вечером, но сейчас на их лицах отражается маниакальное отчаяние в поиске сенсации. Я вижу парня, которого окрестил Закатанные Рукава. Споткнувшись на бегу, он припадает на колено, и, прежде чем успевает подняться, другой пробегавший мимо журналист бьет его локтем по лицу; стильные очки повисают на дужке. Тем временем мы добираемся до маминой машины и теперь должны обойти ее.

Видя, что журналисты рванули вперед, толпа решает последовать их примеру. Дружное скандирование затихает, сменяясь отдельными яростными выкриками. О мое плечо разбивается метко брошенное яйцо. Я не вижу, откуда оно прилетело, пока не летит второе – его бросила миссис Хэтэуэй, учительница Зака в начальной школе, только это не она сама, а ее точная копия: с тем же лицом, в той же одежде, но с полными лютой ненависти глазами, каких я прежде никогда не видел. Когда она вопит во все горло: «Умри, сраный ублюдок, умри!», голос тоже почти неотличим. По какой-то причине я вспоминаю составленную ею характеристику: «Зак пользуется любовью и уважением одноклассников, с этим учеником довольно приятно работать, хотя он и имеет склонность срывать уроки». Рядом с ней стоит, вопия: «Справедливости для Зака, справедливости для Зака!», сам директор Ноулз – по обыкновению в галстуке-бабочке и в брюках на подтяжках. Еще одно яйцо, пущенное учительницей Зака, попадает в Томпсона. Она бросает еще парочку, но эти летят мимо. Оба конца нашей улицы оглашаются тревожным воем автомобильной сигнализации, когда люди начинают карабкаться на крыши машин – ради лучшего обзора. Закатанные Рукава падает снова, и на этот раз бегущая толпа поглощает его, не дав подняться. Со стороны пирамиды из священников и монахинь звучит чей-то истошный вопль, кто-то зовет на помощь медиков.