Онлайн книга «Убийство в летнюю ночь»
|
А меж тем представление-то закончилось. Отпрыгали балерины, откружились балеруны. Вышел государь на улицу с глазами все такими же круглыми и к саням своим пошел, где ждал его верный кучер Еропка. Видит Еропка выражение лица царское, шапку снимает и спрашивает осторожно: — Что-то, я вижу, вы нынче удивленный какой-то, царь-батюшка. А Николай Павлович, солдат в душе, человек, крепкого слова не боящийся, качает головой да и отвечает: — А вот и не угадал, Еропка, я в данный момент не удивленный, я в данный момент ох… А чем закончил свою речь император, то никому уж неведомо, ибо прямо в этот миг порыв ветра налетел, снежную крупу взвихрил да и унес слово государево куда-то под самые крыши. Не осмелился Еропка переспрашивать, лишь перекрестился испуганно. Государь же меж тем уж в сани сел и повелел срочно в Зимний править. Помчались сани по городу, кинулись лошади вскачь. Правит Еропка, летит государь. Проносится Петербург, мелькают окна, снег из-под полозьев летит туда-сюда, туда-сюда, а прохожие только и делают, что в стороны разбегаются. На одном повороте едва-едва барон Клодт от копыт увернулся, засмотревшись излишне на императорских коней, а на другом только чудом Менделеев из-под саней выбежать успел. Так мчал Еропка, что даже призрак чиновничий, над перекрестком висевший, и тот не успел государя за шинель ухватить. Вихри летят, ветер воет, несутся сани по Петербургу. Вот и Дворцовая площадь, вот и Зимний дворец. Вошел государь внутрь, даже снега со штиблет не отряхивая, растолкал толпу докторов самого разного чина, отстранил от себя подбежавшего с докладом Нессельроде и, не снимая шинели, в кабинет двинулся. Сел он там за стол, пододвинул к себе лист бумаги белоснежной, взял перо лебединое да давай писать: «Я, император такой-то, царь такой-то, рескриптом под номером таким-то постановляю: за все произошедшее в Крыму – купцу Фролу Федосеевичу Чертопузову потомственное дворянство да орден Святой Анны на грудь. А Тимохе медаль «За усердие» на ленте Станиславской да звание гражданина почетного города Симферополя, да каждому – тысячу рублей в придачу в компенсацию за время, в тюремном замке проведенное. Государь всероссийский такой-то, число такое-то, подпись, печать». Написав все это, государь Николай Павлович просыпал песочком строки, подсушил маленько, сунул в конверт, сургучом залепил да и дал в руки ближайшему фельдъегерю: «На, в Симферополь скачи». Ну а фельдъегерю что, куда сказали, туда и скачет. Вспрыгнул он на коня или, быть может, на лошадь да и понесся вскачь. Скачет он день, скачет второй, скачет неделю, Россия-то большая, тут попробуй куда прискачи. Мерзнет фельдъегерь, в седле трясется, из пистолета то и дело по разбойникам палит, саблей волкам да медведям с рысями грозит, но наконец, на двенадцатый день, появляется перед ним Симферополь. Он с лошади прыг и прям к зданию суда. Стражники ему наперерез, пускать не хотят, а он им раз – и печать государеву под нос, те и заробели да с дороги прыснули. Ворвался фельдъегерь на заседание, скакнул прям к судье – фон барону Якову Платоновичу Энгельгардту-младшему, а тот, между прочим, приговор уже зачитывал жуткий. Увидел судья гостя незваного, повелел ему к чертям убираться, но куда там! Звякнул фельдъегерь шпорами, бряцнул саблей, сунул под нос судье кукиш весомый да и зачитал на весь зал рескрипт государев. Как услышал все это судья, так сразу у него пена изо рта пошла, а все, кто в зале были, ахнули хором, а все дамы, что на суде присутствовали, кроме, конечно же, Ангелины Максимовны, в обморок попадали, а дам тех было штук пятьдесят, не меньше. И два офицера, кстати, тоже в обморок пали от избыточных чувств, а один из них, между прочим, целым полковником был. И это я еще о гимназистах не говорю – тех вообще без счета полегло, валялись, что груши по осени. Два часа стража всех в сознание приводила, а как привела, так толпа в ликовании Фрола Федосеевича с Тимохой на руках из зала суда и вынесла. Вот так история эта и заканчивается, хотите, мне верьте, а хотите – нет!» |