Книга Слепые зоны, страница 23 – Стася Тейн

— Паша, это абсолютная неправда, — твердо сказала я, стараясь сохранять ледяное спокойствие, хотя внутри всё клокотало от возмущения. — Она отказалась от супа из-за лука, и сама ушла к себе. Никто её голодом не морил и уж тем более кухни не лишал. В холодильнике полно еды, она прекрасно могла перекусить.

В тот вечер Павел вслух не занял ничью сторону. Он не стал ругать меня, не стал одёргивать дочь — просто молча разулся, с глухим вздохом прошёл на кухню и сам разогрел Миле второе, бережно поглаживая её по плечу, пока та всхлипывала за столом.

Но никаких слов и не требовалось. Было видно невооружённым глазом: в этой тихой дуэли он поверил не мне. Он поверил своему несчастному, «обиженному мачехой» ребёнку.

И подобных представлений стало великое множество. Они сыпались на меня почти каждый день, методично расшатывая нервы и превращая совместную жизнь в сплошной кошмар на выживание.

Схема работала безотказно: любая бытовая просьба в устах Милы к вечеру мутировала в акт чудовищной домашней тирании.

Стоило мне во время сложного синхрона на удалёнке — когда каждое слово в наушниках на вес золота, когда мозг работает на пределе, а ты балансируешь между двумя языками, как канатоходец над пропастью — заглянуть к ней в комнату и спокойно попросить убавить оглушительные басы, как к приходу Павла рождалась душераздирающая драма. Оказывается, злая мачеха вломилась без стука, орала дурным голосом и обещала швырнуть дорогую беспроводную колонку с балкона прямо на асфальт. Я слушала эту версию событий, стоя в дверях, и не узнавала себя. Я, которая за всю жизнь не повысила голоса ни на одного клиента, ни на одного коллегу, превращалась в её пересказах в какую-то оголтелую фурию.

Когда я вежливо, но твердо сказала, что не нанималась к ней в горничные и грязную тарелку со стола после перекуса она вполне способна донести до раковины сама, отцу было преподнесено совсем другое. Со слезами на глазах Мила жаловалась, что тётя Майя назвала её неблагодарной свиньёй и заставила убирать за всеми. Я стояла на кухне, слышала каждое слово через тонкую стену, и чувствовала, как внутри что-то медленно, методично умирает. Не от злости даже. От какого-то глубокого, онемевшего бессилия.

А параллельно с театром вернулись пакости. Только теперь они стали жёстче, прицельнее и били по самому больному — по моей профессии и памяти.

В один из дней я открыла рабочий немецко-русский словарь — массивный, зачитанный фолиант, с которым я не расставалась со студенческих лет. Он был для меня не просто книгой. Он был свидетелем моих первых переводов, моих ночных бдений над сложными текстами, моих маленьких побед и тихих поражений. На его страницах остались пометки, сделанные ещё на первом курсе, закладки из старых билетов и чеков, память о людях и встречах, которые давно растворились в прошлом.

Я обнаружила, что центральные страницы намертво склеены канцелярским ПВА. Бумага пузырилась, разрываясь в клочья при малейшей попытке её разъединить. Я сидела над этой книгой, пытаясь аккуратно, пальцами, разделить слипшиеся листы, и чувствовала, как к горлу подкатывает горячий, удушливый ком.

Следующим под удар попал шёлковый шейный платок — изящный, ручной росписи, который мне в знак признательности лично преподнесла французская делегация после трёхдневного марафона переговоров. Я нашла его скомканным на обувной полке: нежнейший светлый шёлк был густо, жирно измазан чёрным обувным кремом. Пятно расползлось по всей ткани, въелось в волокна, уничтожив рисунок безвозвратно.