Книга Над Этной розовое небо, страница 72 – Юлия Белова

— Альянико, — говорит Пьерджорджио, — это южное Неббиоло. Смотри какой кругленький, ягодка к ягодке. Знаешь, что этот сорт сюда завезли древние греки? Вино из Альянико считалось лучшим в античном Риме.

— Знаю, да, я же ходила на твои лекции.

— Молодец.

Останавливаемся у большого белого дома.

— Сначала покажу виноград, а потом пойдём в кантину, всё посмотрим и попробуем. Хорошо? Вот это у меня Альянико, от дороги до той оливковой рощи.

Мы идём за Давиде в глубь виноградника и через минуту оказываемся перед пологим склоном, откуда открывается вид на всю округу: холмы, церквушка, далёкие кипарисы, а совсем вдалеке — сияющее море.

— Какая красота!

— Да, красиво, — Давиде на секунду замолкает и любуется видом. — Это всегда меня вдохновляет… Ладно, идём дальше. Сейчас покажу, что у меня идёт на главное вино. Это префелоксера, непривитая, очень старая настоящая неаполитанская лоза. У вас на Сицилии такая тоже есть, у «Терре Нере», например.

— И у Марко есть, — кивает Пьерджорджио.

Сколько ещё я буду вздрагивать, слыша это имя? Надо уже как-то освобождаться, это уже зависимость какая-то… Если, конечно, надо… Я вспоминаю, как Марко приехал за нами, когда мы с Юлькой были на море, в его доме. Смущённый, потерянный, взъерошенный… «Смотри, твой ночной наездник такой трогательный», — сказала Котя… Да, правда…

Мы примерно час ходим по виноградникам, смотрим, щупаем, пробуем маленькие незрелые ягодки на вкус. Потом идём в кантину, всё осматриваем и дегустируем — то, что в бочках, то, что в бутылках, то, что ещё никто не пробовал и то, что никто уже не попробует. На свет извлекаются такие раритеты, что немыслимо и представить. Это невозможно не пить. А пить с двумя такими мастерами очень интересно и очень трудно — голова идёт кругом. Я совсем пьяная.

— Почему вы так странно назвали вино?

— «Это слёзы, Лючия»?

— Да.

— Потому что до сих пор плачу, когда думаю о ней.

— А кто такая Лючия? — я выпила столько, что о деликатности даже не задумываюсь.

— Моя жена…

Пьерджорджио незаметно дёргает меня за рукав. Но ему только кажется, что это незаметно.

— Да ничего-ничего, — говорит Бароне, — ничего, прошло уже много лет. Лючия — это моя жена. Когда-то очень давно я не смог её простить. Она совершила необдуманный поступок, глупость… А я сказал, что это предательство и что простить это невозможно. И она ушла.

— И вы действительно не смогли её простить?

— Давно простил… Сразу.

— Но вы сказали ей об этом?

— Нет, не успел… Она умерла — автокатастрофа. Ну, это грустная история… Обычно я её никому не рассказываю. Вот сегодня что-то… Просто… никогда не гони того, кто тебя любит…

Вскоре мы уезжаем. Всю дорогу я думаю о том, что сказал Давиде Бароне. Не знаю, как Пьерджорджио умудряется вести машину после такого количества выпитого, но до отеля добираемся без приключений.

— Ужин?

— Не-е-е-т! Я спать! — сил на ресторан и прогулку по Неаполю у меня нет.

— Зря. После тяжёлого дня надо плотно поесть.

— Не настаивай — я испорчу тебе вечер.

Я иду в свой номер и падаю на кровать. Тут же раздаётся звонок:

— Лиза, смотри же не проспи! Завтра в половине девятого встречаемся на завтраке.

* * *

Конференция проходит в нашем отеле и сразу после завтрака мы идём в большой зал, где собираются виноделы. Мы слушаем доклады, дегустируем, заедая хлебом, обмениваемся мнениями с другими участниками. Вернее, Пьерджорджио обменивается, а я скромно помалкиваю. Его, разумеется, очень хорошо знают, и он щедро меня со всеми знакомит.