Книга Императрица, страница 78 – Юлия Белова

— Такая яркая демонстрация была ни к чему, — спокойно, но с отчётливой ноткой упрёка произнесла Повелительница.

— Служить избранной богини — долг каждого жителя храма Арабы, — упрямо заявила жрица, не опуская взгляда.

— Ваше высочество, — обратилась Анна к Маолан, которая всё ещё метала глазами молнии в сторону жрицы, — можете не волноваться. Я никогда не воспользуюсь этой возможностью во вред Фринстана.

— Кхм, — Маолан отвела взгляд в сторону, слегка нахмурившись. Ей явно было не по себе от того, что её мысли так легко прочли. Анне даже показалось, что принцесса чуть смутилась — редкий, почти неуловимый момент уязвимости, который тут же сменился привычной сдержанностью.

— Выходит, что этот знак не имеет ничего общего с данной когда‑то клятвой? — задала важный вопрос Нина, нарушив повисшую тишину.

— Скорее всего, — задумчиво произнесла Саилин, будто взвешивала каждое слово на невидимых весах. — Клятва стала отправной точкой. Когда вы, светлейшая, дали клятву богам, они обратили на вас свой взор и избрали вас. Уверена, что даже после выполнения клятвы знак не пропадёт. Он — не печать обязательства, а знак принадлежности.

Степи Вакхалии раскинулись перед ними — бескрайние, живые, дышащие ветром. Зелёная волна тянулась до самого горизонта, будто сама земля здесь была иной: не холодной и чужой, а тёплой, почти ласковой. Анна застыла, вглядываясь в этот простор, и впервые за долгие годы ненависть, въевшаяся в душу из‑за Аджерхана, вдруг дрогнула, не в силах устоять перед этой первозданной красотой. Она ненавидела всё, что связано с Вакхалией, — но теперь, стоя посреди этого зелёного моря, чувствовала, как в груди разгорается странное, тихое тепло, словно степь шептала: «Ты не обязана всегда помнить только зло».

Повелительница обернулась к Чоксо. Что творилось в его душе — спустя столько лет вновь ступить на родную землю? Мужчина стоял с закрытыми глазами, сложив руки на груди, и что‑то тихо шептал — то ли молитву, то ли слова, обращённые к ветру, к земле, к памяти предков. Анна не стала тревожить его: в этом молчании было что‑то священное, слишком личное, чтобы вторгаться.

— Красиво, — тихо выдохнула Ферухе, будто боялась спугнуть мгновение.

Чоксо, не открывая глаз, улыбнулся — лёгкой, едва заметной улыбкой, в которой было столько облегчения, что она казалась почти светлой молитвой. Слова девушки отозвались в нём, согрели, как тёплый луч солнца после долгой зимы. Спустя время он открыл глаза, и в них читалась тихая радость — будто сама степь возвращала ему утраченное. Не раздумывая, он тронул поводья, направляя лошадь вперёд, и отряд послушно двинулся следом.

Даже спустя столько лет вдали от родных мест Чоксо держался уверенно, будто степь сама подсказывала ему путь. Анна же, глядя по сторонам, лишь мысленно ругала себя: она не имела ни малейшего представления, где искать поселение вакхалицейцев. Ей твердили, что это народ кочевников — сегодня здесь, завтра там, — и она, к своему стыду, ни разу не спросила у Чоксо, как живёт его народ. Теперь эта небрежность жгла изнутри, словно горький упрёк самой себе.

К вечеру добраться до поселения не удалось. Чоксо привёл их к небольшому ручью, тихому и прозрачному, где они и разбили лагерь. В воздухе витал запах травы и дыма, а небо наливалось сумерками, рассыпаясь первыми звёздами.