Книга Рабыня, страница 54 – Юлия Белова

Остальные девушки не скрывали горечи. Головы склонились, слёзы катились по щекам — каждая оплакивала утраченную мечту.

А махирад уже отходила, растворяясь в полумраке, оставляя за собой лишь эхо решений — необратимых, как судьба.

* * *

В тот вечер младшие наложницы переступили порог новых покоев — словно из сумрачного коридора ученичества шагнули в мир, сотканный из шёлка и золота. Комнаты оказались куда просторнее и богаче тех, где они коротали дни за уроками. Воздух здесь пах иначе — не терпким потом усердия, а тонкими благовониями, обещающими не труд, но наслаждение.

Переменилось всё: одежды стали мягче, изысканнее; трапезы — щедрее, с редкими яствами, коих прежде они и не пробовали. А в честь завершения обучения каждой вручили дар — по золотому слитку и украшение. Анне достался браслет: тонкое плетение серебра с вкраплениями аметистов, холодных, как её мысли.

— А быть наложницей не так уж и плохо! — рассмеялась Медашин, прижимая к груди свой подарок. Её глаза блестели, словно она уже видела себя в покоях Повелителя, окутанную шлейфом восхищения.

Анна, Медашин и Алекса теперь делили одну комнату — втроём, а не в тесноте четырнадцати девушек, как прежде. Это казалось почти роскошью: три кровати, три тумбочки, три зеркала, отражающие три судьбы, пока ещё неразличимые в полумраке.

— Ты в наложницах всего час. Откуда тебе знать? — парировала Алекса, её голос звучал сдержанно, будто она уже предчувствовала цену этой «роскоши».

Анна промолчала. Она аккуратно сложила немногие пожитки в отведённую ей тумбу, затем опустилась на кровать. Взгляд её невольно устремился к окну, где медленно вздымалась луна — яркая, беспощадная, словно недремлющий страж их новых жизней.

В её сердце не было ни радости Медашин, ни скепсиса Алексы. Только тишина — глубокая, как колодец, и такая же холодная. Браслет на запястье казался не украшением, а клеймом, напоминанием: теперь ты часть этого мира.

За окном шелестел ветер, принося с собой шёпот дворца — шёпот обещаний и угроз, сплетённых воедино.

На следующий день девушки собрались в общем холле гарема — среди других наложниц, в атмосфере показной безмятежности. Урок завершился, заданий не дали, и каждая развлекала себя по‑своему: кто‑то выводил негромкие мелодии, кто‑то погрузился в чтение, кто‑то перешёптывался о пустяках.

Вдруг двери распахнулись с таким грохотом, что все вздрогнули. Голоса смолкли. Взоры устремились к проёму, где застыла женщина.

Её платье — из дорогой, переливчатой ткани — шелестело при малейшем движении. В тёмно‑русых волосах поблёскивала диадема, словно усеянная росой из драгоценных камней. Руки утопали в перстнях и браслетах, на шее тяжёлой цепью покоилось золото. Вкус её был кричащим, избыточным — как будто она стремилась затмить собой всё вокруг.

Красотой она не блистала, но и уродливой её не назовёшь. Однако недостаток природных даров она с лихвой компенсировала горделивой осанкой и взглядом, полным высокомерного превосходства.

В полной тишине, под перекрёстным огнём изумлённых взглядов, она прошествовала в центр зала. Голова поднята, спина прямая — будто не шла, а шествовала по подиуму власти. Окинула присутствующих взглядом, в котором читалось едва скрываемое презрение.

— Так вот, значит, как выглядят новые наложницы Повелителя, — её голос сочился едкой насмешкой, словно капля яда, упавшая в чашу с вином.