Книга Рабыня, страница 34 – Юлия Белова

Это было… почти невероятно. Почти — потому что в мире, где верность продаётся и покупается, даже столь щедрое обещание не могло стать поводом для беспечности.

Аджерхан не позволял себе расслабиться. В его глазах по‑прежнему тлел холодный огонь настороженности. Он знал: в игре престолов и интриг любая оплошность может стать последней. И пусть «друг» обещал щит — Аджерхан не собирался выпускать из рук меч.

Помощник протянул ему золотую цепочку с кулоном, на котором был выгравирован герб иррильских королей.

Аджерхан повертел украшение в руках. Боги сами устранили угрозу. Это знак — они на моей стороне.

Он сжал кулон в кулаке и бросил помощнику:

— Можешь выбрать любую. Или забирай обеих. — Кивок в сторону девушек, не понимавших ни слова по‑вакхалийски.

Вождь вышел, прихватив одежду. Помощник, не скрывая улыбки, направился к кровати, на которой две пары глаз следили за ним с тревогой.

Аджерхан ещё раз взглянул на кулон в своей руке.

Хороший подарок для моей старшей дочери.

На протяжении двух тысячелетий тень рабства накрывала почти весь материк. Ещё в седой древности в душах одних людей проросло семя гордыни — они возомнили себя вправе вершить судьбы других. Так родилась эта язва мира: сперва как прихоть властных, затем — как механизм, перемалывающий жизни.

Кто‑то видел в рабах лишь мускулы, годные для тяжёлой работы. Кто‑то превращал их в игрушки для увеселения. А иные смекнули: человеческая плоть — товар, который всегда найдёт покупателя.

Шли века. В одних землях народ поднимал восстания, в других правители, наконец, осознавали: рабство разъедает государство изнутри. Постепенно оно отступало — сменялось феодальными укладами, а потом и вовсе изгонялось законами.

Но не везде.

В приморской Отамморе рабство не просто существовало — оно цвело. В её главном городе раскинулся крупнейший на материке невольничий рынок — место, где человеческие судьбы взвешивались на весах прибыли.

* * *

Отаммора встретила их удушающей жарой, пронзительными криками торговцев и солёным ветром, что оставлял на губах привкус далёкого моря.

Улицы кишели людьми. Прохожие бросали мимолетные взгляды на телеги, но тут же отворачивались — равнодушно, будто увидели не людей, а вьючных животных. Для них эти измученные фигуры под навесами были лишь товаром: бесправным, безгласным, лишённым прошлого и будущего.

Процессия остановилась у двора, ничем не отличавшегося от сотен других: серый, бездушный, такой же безликий, как и вся эта страна.

Деревянные ворота со скрипом распахнулись. Из двора выбежали мужчины — с радостными возгласами, с блеском в глазах, будто встречали долгожданных гостей. Обмен приветствиями, короткие фразы, смех. Ворота раскрылись шире — и телеги медленно вползли внутрь.

Анна (а кто теперь помнил, что когда‑то её звали иначе?) осторожно оглядывалась. Она пыталась разглядеть место, где ей предстояло провести — сколько? Дни? Месяцы? Годы?

За воротами — небольшая будка, вероятно, для стражи. Дальше — двухэтажный дом из красного кирпича, строгий, без намёка на уют. За ним — длинные деревянные бараки, а ещё дальше — загоны.

Только вместо скота в них сидели люди.

Поникшие, с потухшими глазами, с плечами, согнутыми под грузом безысходности. Такие же невольники, как и она.