Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 78 – Оксана Северина

— Детка, я просто не знаю другого способа, как помочь тебе, кроме как разрядить обстановку, — продолжает он после паузы. — Я не умею утешать. Не помню, что значит быть искренним. Наверное, я слишком долго жил в мужском коллективе, а там искренность — слабость. У нас не принято выставлять свою боль напоказ, и я забыл, что с девчонками так нельзя. Прости меня… Я правда хотел, чтобы нам было весело. Хотел хоть немного развлечься…

Я икаю.

— В… в мужском коллективе? Ты из монастыря, что ли, сбежал? — спрашиваю первое, что приходит в голову, потому что этот серьезный тон Кракена нервирует меня, выбивает почву из-под ног.

Тут же вспоминаю: «монашки — развратные штучки», и заливаюсь краской.

— Или ты военный? Или бандит? — пытаюсь сгладить неловкость и отвести разговор от скользкой темы.

Ботинки Кракена — армейские берцы, но такие многие носили. Раньше их мог купить кто угодно. А остальная одежда Кракена на военную форму, какую я видела в больнице, совсем не похожа. И нет в нем того отстраненного покровительственного отношения к гражданским — как к другой касте или домашним питомцам — к которому я привыкла. Да и мало ли военных профессий для девушек? В нашей больнице они не служили, но ведь где-то могли служить? Нет, Кракен не военный, иначе сейчас он был бы со своими, а не в одной ванне со мной.

Ну а в то, что Кракен бандит, мне и вовсе не хочется верить. Стал бы бандит мне помогать и тащить в свою семью? Стал бы рассуждать о презервативах и ждать, что я сама попрошу? Нет конечно. Так о каком мужском коллективе он говорит? Хочу ли я знать? Достаточно ли мне верить, что Кракен помогает мне выжить? Нельзя ни к кому привязываться…Я все еще сержусь на Кракена, но взволнована и уже не знаю, чего хочу.

Вижу, как у Кракена поднимаются брови. Пару секунд он внимательно разглядывает меня, словно видит впервые, и от этого заливаюсь румянцем еще сильней — мое лицо полыхает. Пытаюсь улыбнуться ему, мол, шучу. Получается не очень. Что поделать, в дурацких шутках я не мастак.

— Детка-Детка, в твоей голове полная каша. — Кракен цокает языком и качает головой. — Ну, разумеется, мужском! Потому что апокалипсис не место для женщин. Нет тут для них ничего хорошего. Ни для кого нет, но для них — особенно… Прости…

Я вдруг отчетливо понимаю, что Кракен делится тем, что у него на душе. Что он сейчас настоящий, искренний. Что ему больно. И что он тоже пытается выжить в этом хаосе. Как умеет.

Мне становится стыдно. Щемит сердце, и только-только высохшие слезы вновь наполняют глаза. Борюсь с порывом обнять его, прижать к себе и погладить по мокрому ежику волос, чтобы нам обоим стало легче. Время от времени каждый нуждается в утешении, и я могла бы Кракена этому научить. Но я не двигаюсь. И не потому, что на мне нет одежды, а потому что не хочу уязвить его самолюбие. Терять гордость, когда она единственное, что у тебя осталось, — очень болезненно. Я это прочувствовала на себе.

— Кракен, — смущенно говорю хриплым после рыданий голосом, — спасибо тебе…

Поблагодарить его — вот и все, что я могу.

Он невесело хмыкает:

— Спасибо за что? Вот за это? — показывает на мое зареванное лицо.

— Нет конечно, — качаю головой. — За то, что открылся мне. Я ценю это, правда. И знаешь… справедливости ради скажу: я тоже… тупица.