Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 39 – Оксана Северина

Царапаю ногтями ладони, чтобы не дать себе утонуть в эмпатии и сострадании. Я усвоила урок. Ни к чему проходить его снова.

— Не сравнивай, Кракен. Я не бросаю тебя. Чтобы бросить, я должна для тебя кем-то быть. А я — никто. По счастливой случайности оказавшаяся под рукой медсестра, которая добросовестно выполняет свои обязанности, — объясняю причину своей заботы, чтобы он не додумывал лишнего. — Мы просто помогаем друг другу спастись. Вот и все.

Никаких «мамочек» — обычное медицинское милосердие. И, конечно, намек на ответную благодарность. Я делаю свою часть работы, а он свою. И пусть даже мысли не допускает, что может быть иначе.

Кракен некоторое время молчит, потом вздыхает:

— Ладно, я понял. Забудь все, что я наговорил, у тебя и своих трагедий хватает. Просто мне жаль, что не сдержался. Если можешь — прости, а не можешь… Ничего не поделать. Приму как есть. Заслужил. А теперь давай спать. У нас еще куча работы.

Не прикасаясь ко мне, он устраивается рядом. По шороху картона и отдаленным звукам дыхания я понимаю, что Кракен повернулся ко мне спиной.

Тишина, звенящая от боли, висит между нами и не дает расслабиться, душит. Я думаю о семье Кракена, об армейском сухпайке, которым Кракен делится со мной, о его ранениях и своих резких расчетливых словах. Не выдерживаю и протягиваю руку, но не решаюсь дотронуться. Стоит ли? Может, действительно, оставить все как есть? Но я не могу. Майка неожиданно ушла из моей жизни, Лешка ушел. И недосказанность, оставшаяся между нами, теперь всегда будет лежать тяжким грузом на моем сердце. Нельзя так поступать и с Кракеном. Я знаю, что потом буду жалеть.

Пододвинувшись ближе, кладу руку на его плечо. Кракен не реагирует.

— Знаешь, после Конца Света я ни с кем не говорила по душам. Всем было не до меня, каждый переживал собственное горе. Но то, что я росла в полной и любящей семье, то, что мне посчастливилось избежать той боли, что не повезло испытать тебе, не уменьшило, а лишь усилило во сто крат ужас потери каждого из дорогих мне людей. Может быть, все так или иначе должны пройти в этой жизни через такие жестокие уроки… Мне не хочется верить, но выходит, что это так. — Я замолкаю, но Кракен не отвечает. Он не спит — я чувствую. И внимательно слушает. Тогда я продолжаю.

— Первой я потеряла Майку.

— Это та малышка-китаяночка с фотографии? На сестру не похожа. Подруга? — тихо спрашивает Кракен.

Я киваю, потом соображаю, что он не видит, и говорю:

— Да. Только Майка бурятка, а не китаянка. Наши матери были подругами. Они познакомились в роддоме, когда вместе лежали на сохранении. Я поздний ребенок, рожденный при помощи ЭКО, а у тети Светы просто была угроза выкидыша. Потом родились мы с Майкой — с разницей меньше недели.

Мне, неожиданно, так легко о них говорить, будто то, что о моих близких узнает кто-то еще, сделает их живее. Ведь память о них теперь будет не только у меня, а значит, если меня вдруг не станет, то не исчезнет совсем. «Мы живы, пока о нас помнят», — разве не так говорят?

— Родители Майки тогда жили в Екатеринбурге, а мои родители всегда жили здесь и после выписки из роддома уехали домой. Вскоре дядя Сережа, Майкин папа, приехал к нам и купил соседний дом. Вначале как дачу. Он работал на буровой вахтами, поэтому надолго уезжал и не хотел оставлять тетю Свету с ребенком одну. А потом они переехали сюда на постоянное жительство. Дяде Сереже было все равно откуда уезжать, а наши мамы крепко сдружились. Так что мы с Майкой были обречены дружить с самого рождения. Даже больше — мы стали как сестры. Представляешь, наши детские комнаты были окно в окно. Мой папа повесил между ними гирлянду, еще когда мы были маленькими, и она так и висела… Не знаю, зачем тебе это говорю… Просто вспомнилось.