Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 38 – Оксана Северина

Когда возвращаюсь, Кракен занимает половину нашей картонки-постели. Я вытягиваюсь рядом. Он гасит свет, но мы еще долго не засыпаем. Я думаю о том, что меня ждет.

— Детка, не спишь еще? Слышу, что не спишь, — шепчет он. — Детка, я так облажался. Можешь простить меня, а?

Я не знаю, что ему ответить.

— Ты молчишь?

Ясно, что молчу. А что говорить?

Кракен поворачивается ко мне и, шурша картоном, пододвигается ближе. Я не вижу — просто знаю, что это так. Он несколько мгновений неподвижно лежит рядом, потом вздыхает, приваливается ко мне и обнимает.

— Я увидел твою фотографию, и мне просто сорвало резьбу. Ты попалась под горячую руку.

Его дыхание гуляет по моей шее, но я не чувствую ничего, кроме усталости от этого дня и от его бессмысленных слов.

— Хорошо, прощаю, — отвечаю, лишь бы побыстрее закончить этот пустой разговор.

Кракен вздыхает:

— Нет, не так, Детка. Прости по-настоящему. Я правда не думал, что меня бомбанет, когда смотрел на твой снимок. И вовсе не хотел, чтобы этим взрывом накрыло тебя.

Я мысленно закатываю глаза.

— Не хотел, да так получилось. Вообще-то, когда люди не могут контролировать свои эмоции, они просто не трогают то, что им трогать не следует. Повторю, тебе не стоило брать мои вещи без спроса.

— Ты снова ведешь себя, как мамочка, — шепчет Кракен.

Я испуганно замираю. Потом гневно стискиваю кулаки. С чего бы мне бояться? Я и так долго не протяну. Умереть сегодня или завтра — какая разница? Хоть сохраню свою гордость.

— Хочешь ударить меня?

— Нет конечно! — Кракен крепче сжимает меня в объятиях и сильнее зарывается лицом в мою шею. — Никогда, слышишь? Никогда больше я не причиню тебе боль, слово даю. Ты веришь мне? Пожалуйста, верь!

— Что мне твое слово? Перестань, Кракен, не извиняйся. Я действительно не твоя мать. Так что спи, я тоже постараюсь уснуть. И если тебе это все-таки нужно, то я прощаю тебя. Правда. Больше не переживай.

Кракен долго не отвечает. Я слышу его тяжелое дыхание. Потом он отстраняется и садится.

— Ты не прощаешь меня… Ты меня бросаешь, Детка.

— …Как моя мать, — продолжает Кракен. — То же самое она сказала отцу, прежде чем уйти от нас. Еще до всего этого бардака.

Я таращусь в темноту. Мне послышалось? Кракен боится, что я его брошу? Я? Брошу? Сюр какой-то… Все как раз наоборот! Или это очередная дурацкая шутка? Манипуляция? Зачем? Мне и без того некуда деться, разве он не видит?

Но в тихом голосе Кракена звучит застарелая, ставшая привычной, как заноза, вросшая в кожу, боль. Искренняя и такая ощутимая, что я, кажется, смогла бы потрогать ее. Должно быть, это ужасно, когда от тебя отворачивается родной человек. Представить не могу, как росла бы без мамы. Как бы мы с Майкой росли. У меня щемит в груди.

— «Я прощаю тебя. Живи, как хочешь», — продолжает Кракен. — Я слышал каждое слово, что она сказала отцу. А нас она даже не заметила. И не попрощалась. Просто… подхватила чемодан и ушла. Навсегда.

Нас? Он сказал: «нас»? Значит, я не ошиблась, когда предположила, что у него есть сестра или брат? Или даже оба? Или он про бабушек-дедушек? Что с ними сейчас? Кто о них заботится?

Нет, родственные связи этого ненормального меня не касаются! «Спасибо за все. Теперь наши пути расходятся. Живи свою жизнь как получится», — да, именно это я и собираюсь сказать, когда окажусь наверху и выясню, что никакие бандиты с оружием мне не угрожают.