Книга Минута до Бруклина, страница 247 – Марк Алонский

— Почему мы не можем побыть здесь вместе?

— Почему не можем? Ты забыла все, что случилось между нами? Забыла, как кричала о том, что тебе никто не нужен? Может, тебе напомнить, что ты спокойно позволила мне уйти? Как мне принять это? Как мне принять все то, что ты пишешь в своем письме? Ты всегда выбирала не меня! Ты выбирала веселиться и брать от жизни все, пока кого-то забивали насмерть в ванной! Ты позволила мне уйти, ничего не сказала на прощание! Ты кричала на всю улицу о том, что тебе никто не нужен, ты хотела только брать, брать, брать! Ты предавала и всегда ставила себя выше всех и всего остального!

Чем дальше меня несло, тем отчетливее я осознавал происходящее. Я спал. Держал руки Евы во сне, и они были такими теплыми, реалистичными. Были такими же, как мой гнев и обида.

— Я избавился от тебя. Я тебя похоронил.

— Кажется, что-то оживило меня.

— Тогда тебе придется умереть во второй раз. И еще столько раз, пока тебе самой не надоест.

Ева молчала, стискивая мои пальцы, а чердак медленно растворялся, оставляя нас в пустом пространстве.

Я распахнул глаза.

Увидел перед собой потолок своей комнаты.

Стиснул в кулаках одеяло, а не ЕЕ руки.

Доллис мертва, чердак стал собственностью новых владельцев дома, а Ева написала мне сотни одинаковых писем и уехала к родителям.

Я сел на кровати, уронив голову на ладони. Письмо Евы лежало на полу. Я не заметил, как уснул после его прочтения. Кажется, нахлынувшие эмоции ударили в голову сильнее, чем бутылка виски.

Сейчас вместе со мной проснулось все, что столько дней я пытался спрятать за ширмой своей новой жизни. Спячку прервал разорвавшийся снаряд. Я чувствовал каждое событие, о котором писала Ева, чувствовал ее эмоции, чувствовал свои. Все перемешалось и мельтешило у меня в голове. Я был в бешенстве, в тоске, в любви, я был в ярости.

Мне казалось, что я любил Еву ровно с того момента, как начал осознавать самого себя. И только покинув ее по своей воле, я понял, что могу жить без нее. Мне думалось, что я смогу черпать вдохновение из той боли и счастья, что Ева подарила мне, и этого будет достаточно еще на миллион альбомов и столько же довольных улыбок Криса.

Сейчас Ева сама врывалась в мою жизнь снова, своим письмом, своим появлением во сне. Я хотел показать ей, что она больше не имеет надо мной власти. Еще я хотел целовать ее грубо, кусать ее губы, хотел сделать ей больно. Чего еще?.. Я бы кричал, тряс письмом прямо перед ее лицом. Или предложил бы поехать искать ту слепую старушку… Ирис?.. Я хотел бы обнять Еву крепко, уткнуться носом в ее волосы, и я хотел бы оттолкнуть ее от себя, подарить ей самый брезгливый и презрительный взгляд.

Еще никогда в жизни я не испытывал такого смятения. Такой злости, такой любви, граничащей с ненавистью.

Ева была божеством, а я превратился в вероотступника, в еретика. Я увидел эту картину так ярко: как сам привязываю богиню к позорному столбу, а потом поджигаю солому под ее ногами.

(боже. иди ты к черту, Ева, иди к черту)

Ярко мелькали и другие картинки: как сыро было на полу в ванной, как сильно пахло абрикосовым гелем, и как прекрасна была ОНА (со мной), с раскрасневшимися щеками и прилипшими к шее прядями волос. Как ОНА (из письма) получает по лицу, прекратив сопротивляться и беззвучно давясь слезами. Как ОНА (в моих мечтах) слушает мою новую песню и понимает все так, как никто другой.