Книга Минута до Бруклина, страница 172 – Марк Алонский

— Знаешь, что подкупает в тебе больше всего? — спросил Тим совсем тихо.

— Что?

— Ты могла бы добиться любых высот с такой красотой. Я искренне не понимаю, как можно не обращать ее себе на благо. Я легко представляю тебя актрисой, моделью, супершпионкой, — он коротко рассмеялся. — Но ты просто рисуешь, без конца рисуешь, и никогда не делаешь попыток кому-то понравится. Ты всегда выглядишь так, словно тебе плевать. Это подкупает. И это отталкивает. А потом снова подкупает.

— Мне сложно сближаться, — честно сказала я. — И если я попытаюсь представить себя актрисой… Или шпионкой… Ох, это как неминуемая катастрофа. Поговорим лучше о тебе?

— Ты всегда так. Я не хочу о себе.

Я не ответила, пытаясь прикурить сигарету. Словно вняв моему желанию, ветер резко стих. Огонек зажигалки вспыхнул ярко и ровно. Я крепко затянулась и подумала, что эта ночь — одна из лучших в моей жизни. Но, конечно, она ни за что не сравнится с теми, что я провела в дурмане поиска совершенства.

Плеер Эммы хрипел на высоких нотах, играя The Police — Every Breath You Take. Брюс и Генри подпевали пьяными голосами. Тим пил скотч прямо из бутылки.

Я перехватила у него бутылку и приложилась губами к горлышку. Опьянение множило мою тоску, неминуемую и прекрасную, как рассветы в Пхукете. Я видела их фотографии в рекламе какого-то турагентства.

Тим улыбался. Его лицо было совсем близко. Я оторвалась от горлышка, закашлялась, когда скотч обжег горло, и зажала бутылку между коленями.

— Я серьезно, Ева, — сказал Тим шепотом. — Ты так улыбаешься… Никто так не улыбается, знаешь? Самая красивая улыбка на свете. А твои волосы, черт… Ты ужасно постриглась, ты знаешь? И тебе это безумно идет. Если бы кто угодно другой вытворил такое с собой…

Я выстригла себе рваную челку неделю назад.

— Ты серьезно сейчас? Насчет стрижки? Мне показалось, что все не так плохо.

— Да тут не в этом дело. А в том, что тебе так идут все эти выпады, хоть стригись вслепую, хоть мешок из-под картошки на себя надень…

Комплименты Тима были неуклюжими и не будоражили ничего внутри. Но его шепот обволакивал, и я медленно тянулась в его сторону.

— Когда ты улыбаешься, мне кажется, что мне все по плечу. Мне даже легче Брюса побороть, когда ты рядом, только ты этой табуретке ничего не рассказывай. Он не поймет. А ты, Ева, как будто понимаешь вообще все, и в этом твоя беда, твоя, и всех, кто пытается стать к тебе ближе.

— Ты очень солнечный. Я тоже люблю, когда ты улыбаешься.

Лицо Тима стало неотвратимо близко к моему. Во всем его выражении было столько надежды и отчаянного страха спугнуть меня, что мне это льстило.

— Так все-таки… Почему ты не рисуешь сегодня?

Я промолчала.

— Ты в порядке, Ева?

— Ты знаешь, — с неожиданной для себя откровенностью сказала я, — со мной действительно что-то не то.

— С рассудком?

— Да, — я дернула плечами.

И тут Тим поцеловал меня. Я подавила в себе желание неодобрительно хмыкнуть прямо ему в губы. Он выбрал самый неудачный момент для первого поцелуя.

Я закрыла глаза, и темнота закружилась от выпитого. Я слышала, как похвально засвистел Брюс, заметивший наш поцелуй. К нему присоединился восторженный вскрик Эммы.

Голос из динамика пел, что кто-то безвозвратно потерян, и что этот кто-то каждую ночь мечтает о том, чтобы снова увидеть одно-единственное лицо.