Книга Минута до Бруклина, страница 102 – Марк Алонский

Запах стал едва различимым, а потом оборвался, окончательно растворившись в алкогольных парах дешевого пойла. Я открыл глаза. Все сидящие на диване таращились на меня.

Доллис хмурилась.

— Ты куда собрался? — гаркнула она, а я, не желая того, выскользнул из пленительных лап наваждения и, не отвечая, вышел из дома.

Тетка продолжала голосить мне вслед.

Я шел, глядя себе под ноги. Солнце припекало голову. Мне хотелось залезть на чердак и отдаться на растерзание воспоминаниям.

Как может померещиться запах?..

* * *

К сентябрю я перестал выходить из дома, если в этот день не было репетиций.

Ева исчезала из разговоров. Как по мне, это случилось слишком быстро. Видимо, все дело было в том, что она так и не вышла ни с кем на связь. Если ее и вспоминали, то говорили с обидой в голосе: «Ей там так круто, что на старых друзей можно положить болт».

(это явно был болт из чугуна)

Я проводил на чердаке все летние дни, если не торчал в гараже Аарона. Пытался что-то сочинять, но выходило одно и то же: до омерзения одинаковые и грустные строчки под разный мотив. Все слова — одно и об одном. Я мог бы зарифмовать всю оранжевую тетрадь банальщиной о своем кровоточащем сердце, и не мог придумать ничего другого.

Мое утро начиналось с того, что я шел в ванную и переплетал косичку, аккуратно и педантично, чтобы она вышла точной копией той, что единожды заплела мне Ева. С того момента волосы уже здорово отрасли, ОНА наверняка бы заметила.

Я умывался, залезал на чердак и садился у окна, каждый день начиная чтение новой книги. Но в любом чертовом сочинении, которое мне попадалось, была, конечно же, любовная линия.

(если бы я перечитал «Триумфальную арку», то полез бы в петлю, ха-ха)

Я читал через силу, без конца бросая взгляд в окно, в надежде увидеть почтальона. Когда главный герой сталкивался с женщиной, которая должна была перевернуть в его жизни ВСЕ, я закрывал книгу и отшвыривал ее подальше. Остаток дня я просто смотрел в окно.

Каждый день — отличная погода. Каждый день — никакой почты.

Я волновался и злился, перебирал в голове варианты, почему Ева молчит, и придумывал для нее все новые оправдания.

Не пишет, потому что у нее проблемы.

(проблемы с деньгами? проблемы с полицией?)

Не пишет, потому что влюбилась.

(и абсолютно потеряла голову, забыв всех?)

Не пишет, потому что забыла мой адрес.

(как и адреса всех, с кем дружила не первый год?)

Не пишет, потому что сбилась с маршрута и никак не доберется до Бруклина.

(два месяца?)

Не пишет, потому что ее убили.

(она же совсем одна во всем городе, во всем чертовом городе!)

Не пишет. Не пишет. Не пишет. Не пишет.

А я сидел на чердаке, как сидел вчера, как буду сидеть завтра, и ни за что не смогу узнать, что случилось с Евой на самом деле, пока (если) не придет от нее письмо.

День, в котором не было репетиции, тянулся, как та жвачка в моих волосах.

* * *

Все, что я смог сказать ей на прощание, это «пока».

Я твержу самому себе и парням, что мы вот-вот перейдем на новый уровень, что концерт изменит все. Я повторяю это, как сраный попугай, а в голове пульсирует: «пока, пока, пока, Ева, пока!»

Мы готовы выступать, мы еще в начале лета были готовы.

(Ева, пока!)

Я не написал ни одной новой песни за все каникулы.

Я постоянно думал о том, что если бы я смог сказать что-то большее, то мне было бы легче сейчас.