Книга Соседи. Книга 1, страница 186 – Катерина Драгомирова

— Одиноких…

Потерянно прозвучало.

— Пара человек осталась… – ответил он в унисон.

«Тебя уже давно можно не считать».

* * *

— Уля, у тебя все в порядке?

— Да, мам, в полном, – пробормотала Ульяна, прикрывая за собой дверь в комнату и падая на кровать. Все, чего ей сейчас хотелось, – остаться наедине с собой. – Просто устала.

— Ты второй вечер подряд запираешься, – вставая в дверном проеме, обеспокоенно протянула мать. – Уля, мне это не нравится. Где ты была? Не говори, что на занятиях, сумка с формой дома.

— Мы гуляли.

Казалось, потолок вот-вот обрушится на нее каменной глыбой и придавит с концами. Хорошо ведь погуляли, в чем дело?

— С Егором? – в и без того напряженном голосе мамы добавилось нервов.

— Да.

«Смирись».

— Вдвоем?

— Да.

— Просто гуляли?

— Да, – прикрывая глаза, простонала Ульяна. Что мама там себе думает такое, интересно? Что за вопросы дурацкие? Что еще можно делать с Егором? Зачем такие формулировки?

— И ты ради этой прогулки отказалась от спорта?

— Да.

Послышался обреченный вздох: кажется, мама поняла, что кроме односложных ответов больше ничего от дочки своей не добьется. В соседней квартире кто-то неугомонный снова взял в руки инструмент – до ушей донеслись гитарные переборы. Красивая, печальная, незнакомая ей мелодия, на которой стоящая над душой родительница мешала сосредоточиться.

— Смотри у меня… – раздалось предупреждающее непонятно о чем. «Куда?» «О чем ты?» «Зачем?» «Когда это кончится?» «Отстань от него». Вот реакции, которые могла бы выдать голова в ответ на мамины пассажи. Но вместо этого выдала лишь:

«Смотрю».

— Угу. Иди, мам. Все хорошо.

Смотрит она, смотрит. Смотрит во все распахнутые внутрь глаза. И видит, как осыпается сухим песком солнечный, безмятежный, безликий и безлюдный город-призрак, что каких-то два месяца назад еще высился сказочными замками, взметался высокими башнями и раскидывался цветущими садами. Еще немного – и что останется от ее маленького, уютного, замкнутого на собственных проблемках мирка? Мирка тихой, скромной и послушной девочки – дочери своей матери, любительницы сказок. Мирка, где есть только «правильно» и «неправильно», есть лишь «черное» и «белое», «плохо» и «хорошо», и вообще – все так очевидно.

Ничего не останется.

Все плавится, смешивается, растекается раскаленной лавой, погребая под собой казавшиеся нерушимыми установки и убеждения, сжигая в огне глупые, поверхностные суждения. Смотришь не мигая, как черное и белое, втекая друг в друга, обращаются мириадами полутонов. Как перестает существовать правильное и неправильное, безукоризненное, добро, зло, правда, ложь, мораль. Справедливость. А что выживет на этом пепелище?

Человеческое тепло. Человеческое тепло останется нетронутым. Огонь огню друг. В тепле ей видится спасение, оно кажется единственным, что способно удержать этот мир на плаву, не говоря уже про отдельно взятого человека. Оно генерируется внутри само по себе, производное от любви. Можешь отдавать его, можешь принимать и передавать дальше, но только не держи в себе, там от него пользы чуть: оно нужно миру, оно прямо сейчас кому-то нужно. Самым близким. Бабе Нюре. Тем, кто изо всех сил притворяется, что справляется без него. Тем, кто показательно его отвергает. Его ищут все, в нем нуждаются все. Сильные, независимые, самодостаточные. Слабые и уязвимые. Цельные и поломанные, трусишки и очень храбрые. Все. Это – в их глазах.