Книга Соседи. Книга 2, страница 204 – Катерина Драгомирова

А сказать как? Как заставить себя произнести вслух разящую насмерть правду о себе же?

Наверное, если очень захочешь спастись, окажешься способен наступить на горло своей же песне. Отрежешь попавшую в жернова руку, чтобы не затянуло и не перемололо целиком. Вгонишь меж стиснутых зубов домкрат и разомкнешь челюсти, дав черноте выход, чтобы она не переварила тебя изнутри. Будет адски больно, будешь хрипеть и харкать кровью, но ты себя принудишь. Если действительно хочешь жить.

Не так уж и давно он через это уже проходил.

— Ничего нового. Все это я и сам знаю… Что я у нее отбираю единственную дочь. Что встаю между ними и из-за меня их семья рушится. – «И это так». – …Подвожу ее к краю пропасти и обрекаю. Что наиграюсь за неделю и через колено ее переломлю. А она вытерпит что угодно… От меня.

Слова давались с гигантским трудом. Егор помнил монолог Надежды Александровны дословно: разбуди его кто посреди ночи, наверное, воспроизвел бы без запинки. Как и предыдущий, столетней давности. Больше месяца он мысленно обращался к мнению Улиной матери днем и ночью, вновь и вновь уверяясь, что поступил правильно, и все в нем сейчас вопило. Но… Не хотел нести собственную боль в родное сердце. И пытался выключить эмоции и хотя бы не цитировать дословно.

— Что я заиграюсь и это плохо кончится, я ее уничтожу, – прикрыв глаза и цепляясь слухом за глухую тишину на том конце трубки, продолжил он. – Что на осине не растут апельсины. Что я не смогу дать ей ничего, что со мной ее ждет деградация и муки. Что… Что не умею… любить, что это патология, о которой ей говорила еще мама^[47].

«Мама…»

Может, он бы с горем пополам и выдержал удар, но – мама. Так думала его собственная семья, которой он был готов отдать и, как ему казалось, отдавал все. Слабой искрой в кромешной мгле мелькала надежда, что со временем мама все же смогла и сама почувствовать если не любовь, то хотя бы благодарность ребенка, в которого вложила все и больше, чем все. Надежда Александровна упоминала, что «за Улю» мама просила в его десять. Впереди у них с семьей было еще пятнадцать счастливых для него лет вместе. Может, и почувствовала… Мама… А может, так и не смогла.

— Что если я желаю ей добра, то должен перестать вести себя как эгоист, вселять пустые надежды и рушить ее жизнь. Ее мать права, баб Нюр… Она достойна большего. А вот такого – нет.

Там беззвучно плакали, несмотря на то что он приложил все силы, чтобы удержать себя от детонации в прямом эфире. И еще секунду назад ему казалось, что справился.

— Господи… Когда? – прерывая повисшее молчание, тихо всхлипнула баб Нюра. – Когда же такое случилось?

— Неважно.

— Старая бесчеловечная ведьма! – вскричала она вдруг. – Ни стыда ни совести! Ничего святого! А ты! Егор… – голос внезапно упал, послышался судорожный вздох. – Какой же ты у меня дурачок! Мир еще таких не видывал! Как ты мог в эту чушь уверовать?! Кого послушал? Грымзу злобную, она же собственную семью разрушила! И за дочь свою принялась! Да как же ты – и не можешь? Да если бы у меня не было тебя, я бы померла давно с тоски. Ты меня вытащил с того света! Все, что у меня есть, – это ты. Слышишь ты меня? Неужели не понимаешь? Егорушка, а Ульяша?.. У тебя же ближе нет. И у нее нет. Что же ты наделал? Почему сразу ко мне не пришел? На те же грабли второй раз! Ничему жизнь тебя не научила!