Книга Соседи. Книга 2, страница 126 – Катерина Драгомирова

— Ты так думаешь? – горько усмехнулась мама.

Уля вздохнула глубже, пытаясь взять себя в руки и побороть нарастающее раздражение. Однако же стойкое ощущение, что ее мнение и желания мать не интересуют, не оставило от миролюбивого настроя камня на камне.

— Да. Можешь быть спокойна, – процедила Ульяна, еле сдерживаясь. – Пока он рядом, никто меня не обидит. К вопросу о том, где я шляюсь и что делаю.

Конечно, все здесь очевидно: маму волнует не столько «где» и «что», сколько «с кем». И если крыть это «с кем» нечем, то пусть она хотя бы понимает, что ее дочь в безопасности. С языка вдогонку чуть не слетела история о том, как Егор вступился за нее перед Вадимом: прочистил мозг и поправил профиль. Вовремя себя одернула.

— Лишь бы он не обидел, – выдохнула мать. Колкий, подернутый инеем взгляд запустил по коже волну мороза. Мама вывернула разговор в нужное ей русло и теперь не отступится.

Если бы она только представляла глубину и силу тревоги, прямо сейчас выедающей душу ее ребенка… Она бы, может, так не наседала. Возможно, пожалела бы. А может… Наоборот, дожала. С тройным усердием.

— Мам, прекрати… – прошелестела Ульяна, утыкаясь носом в чашку. Пар над поверхностью воды исчезал, скоро чай остынет и превратится в пойло, а Уля за это время не сделала и глотка: не лезло.

— Объясни мне, что у вас за отношения? – с притворной внимательностью рассматривая чайную ложку, что вертела сейчас между пальцами, поинтересовалась мама. – Просто общаться тебе стало скучно? Захотелось острых ощущений?

«Как ты не поймешь?!»

Взгляд стремился спрятаться в чашке или на скатерти, но Ульяна чувствовала, что вот сейчас показывать собственные страхи и сомнения совсем не время, и взглянула на мать смело, в упор.

— Я тебе уже говорила, мам, – тихо сообщила Уля. – Я влюбилась. Вот и все.

Мама судорожно, протяжно вдохнула. Как будто бы впервые услышала. А ведь еще в воскресенье Ульяна сказала ей об этом прямо, без обиняков. Одно «но» тут есть: кажется, это больше влюбленности. Слишком долго он рядом.

— А он? – продолжая терзать несчастную ложку и несчастную дочь, с напускным равнодушием уточнила мать.

Влепила пощечину одним «безобидным» вопросом. Только она так и умеет. Уля молча воззрилась на свою мучительницу, не решаясь открыть рот и высказаться за него. Откуда ей знать! Секундного замешательства маме оказалось достаточно.

— Я так понимаю, признаний не звучало, – констатировала она все в том же спокойном тоне. Улино молчание ее, кажется, совсем не удивило.

Еще одна пощечина. Непонятно, какая из них вышла более хлесткой и болезненной. Вряд ли мама понимала, что именно сейчас делает. Раздувает костер страха до пламени, которое оставит от души только горстку пепла, вот что.

— Рановато для признаний, мне кажется, – уставившись в окно, растерянно пробормотала Уля.

— Улечка, солнышко мое, ну раскрой же свои глаза. Не «рановато». Тебе кажется. Ты провела бок о бок с этим человеком больше двадцати лет. Видишь, как он живет. – «Да ты не знаешь о нем ничего! Вообще!» – Думаешь, станешь исключением? Нет… – покачала она головой. – Это большое наивное заблуждение каждой женщины – думать, что она способна на что-то повлиять. Что сможет изменить мужчину. Что мужчина сам захочет измениться ради нее. Подрастешь – поймешь. Люди не меняются.