Книга Мания Изотова, страница 83 – Настасья Карпинская

— Ты умерла вчера в два часа ночи, сгорела в машине на парковке у ресторана, а сейчас из камеры вышла другая женщина. Вот, — я достаю из кармана документы и вкладываю их в ее руку. — А сейчас пошли. Чем меньше людей тебя увидят, тем лучше. Беру ее за локоть и веду к машине.

Почти всю дорогу до Сашкиной квартиры она молчит, крепко сжимает пальцами новый паспорт и напряженно смотрит на дорогу.

— Перестань накручивать себя. Твоя свобода выкуплена. Документы сам Лапин сделал, и труп со сгоревшей тачкой тоже его работа. Твоя задача теперь не светиться и по возможности изменить внешность хоть немного.

— И какова была цена?

Ожидаемый вопрос, но не имеющий уже никакого значения.

— Компромат на Гусева, что ты оставляла, и показания Туманова, — выдаю краткую версию, умалчивая о договоре с майором и своих угрозах.

— Чей труп был в машине?

— Проститутки, умерла от передоза, не зарегистрирована в морге, так что информация нигде всплыть не сможет. Документами можешь открыто пользоваться, чистые хоть под микроскопом проверяй.

Мы въехали во двор, и я остановил машину.

— Леш, спасибо тебе, — в ее глазах растерянность и неверие, одна рука в защитном жесте лежит на животе, вторая сжимает документы, а у меня от ее «спасибо» дрожь по загривку.

— Пошли. В квартире поговорим.

Выхожу из салона, понимая, что разговор этот будет долгим и непростым.

Туманов

Я ошибался, считая, что не смогу ее отпустить даже перед собственной могилой. Беременность сделала ее совершенно беззащитной, такой, какой я ее еще не знал. И это сломало что-то внутри меня, словно тумблер переключило, сорвало пломбы. Понимать многое начал, чего раньше не понимал, и сейчас был готов отдать все, в том числе душонку свою паршивую, лишь бы она с ребенком жива осталась.

Раскаленное олово потекло по жилам, когда я понял, чей ребенок под ее сердцем, и увидел, каким взглядом она на него смотрела. Если в этом гребаном мире и был ад, то я уже в нем — варюсь как в котле, жарюсь, словно баран на вертеле. Руками бы голыми глотку его вырвал, зубами растерзал, но надо быть полнейшим идиотом, чтоб не понимать, что этот мент ради нее землю сейчас грызть начнет, чтобы вытянуть из дерьма, в котором она по моей вине оказалась. А я помогу… Должен же я хоть что-то стоящее для нее сделать. «Любовь — это когда отдают, а не забирают» — ее слова вспыхивают в сознании, и я сжимаю зубы. Все верно, милая. Все верно. И слово свое держать надо. Я всегда его держал и даже сейчас не прогнусь.

Мне приговор уже вынесен. Олег, сука, человек, которому я доверял как себе, с Васнецовым спелся. Мрази, воспользовались ситуацией и дело мое решили отжать. Слили, падлы, и выхода мне уже нет. Но ее за собой тащить не хочу, понял, что права не имею.

До последнего считал, что мент мне не позволит ей весточку передать. Я бы не разрешил. А он лист с карандашом на стол передо мной положил и в бумажки свои уткнулся.

Жизнь, мать ее, странная штука: бежишь все время куда-то, рвешь, выгрызаешь получше кусок, а перед самым концом начинаешь понимать, что все это, блядь, мусор под ногами, и время свое ты на хлам всякий спустил, так и не осознав самого важного. Седой всегда любил повторять, что с человеком дела иметь можно, только если человеческое в нем есть, а если нет, то мразь это уже, и пачкаться не надо. И мне хочется верить, что человеческое свое я еще не до конца расплескал. У капитана вот оно точно есть: листок мой сложил и в конверт убрал, заклеил, даже глазами не пробежался. Хотя мне уже по хер было, пусть хоть всем отделом читают. Главное, чтобы ей передали.