Книга Мальчик и его маг, страница 64 – Елена Ядренцева

— Кошка была той тётки. Превратишь, да?

— Не превращу, пока сам не решишься. Не реви.

— Можно я снова буду у тебя, а не с русалками?

— Снова врываться и пугать моих гостей? Бить маленьких животных?

— А больших можно?

— А большое само тебя ударит. Ты почему-то думаешь, что все вокруг должны по первому твоему зову бежать развлекать. У женщины на кухне болел зуб — я должен был бросить её, пусть она мучается, лишь бы Ирвину порадоваться?

— Ты не объяснил!

— Тоже извини, — Шандор качал головой, — как думаешь, ей было радостно, когда она сначала шла пешком, уверенная, что я заберу её браслеты, а потом кто-то маленький пнул её кошку и саму её обозвал? Король защиту дарит людям, а не страх.

— Мог бы сказать, чтоб я извинился.

— Я сказал. Ты мне ответил, что уйдёшь к русалкам, Ирвин.

— Преврати меня в кошку, я хочу запомнить.

— Выздоровеешь и превращу.

— А не забудешь?

— Если не расхочешь.

— А почему ты сразу ничего не объясняешь?

— Надеюсь, что ты сам поймёшь. Напрасно, видимо.

— А мы вернёмся домой?

— Отлежишься и вернёмся, — на последних словах он всё же фыркнул. — Дворец говорит, что ты мелкое чудовище. Про меня в детстве утверждали то же самое.

Я говорила ему, Арчибальд — дурак. И он всё-таки здорово помог всем нам, всем, на кого в семьях за обедом старались не смотреть, кому матери совали еду, только отвернувшись, кто назывался в лучшем случае «иди, девочка, иди куда шла».

Он говорил:

— Но это ведь Арчибальд так и устроил, что вас не любят в собственной семье! Это ведь он решил, что вам не место в общей истории, и только потом спас! Легко спасать, когда перед этим сам же и разрушил!

Как же я злилась на Катрин. Вот натурально, специально ни за что с нею близко не сталкивалась, только слушала у стенки, а то бы подралась руками, безо всякой магии, а она даже бы не поняла, в чём было дело. И Шандор бы не понял. И никто. Может, подросший Ирвин разделил бы, но всерьёз жаловаться человеку на его мать — до этого я всё-таки не дошла. В любом случае, тогда Ирвин был ещё мелкий и в обители, Шандор ни разу не умирал, а Катрин всё таскала его в библиотеку, переводила, тыкала в нос документы, водила пальцами по строчкам или ещё — накрывала руку своей и уж его-то пальцами показывала нужное. Ну кто бы устоял. Кто бы задумался. И Илвес пел о том же, во второе ухо. Легко рассказывать, как мир должен быть устроен, когда живёшь в отдельной его части, как Илвес, или же в самой сердцевине, а значит, вне событий, как Катрин. Легко говорить «с тобой плохо обходились». Легко говорить «он всё не так понял, не нужно разделять миры, чтоб мир не рушился, пускай речные и долинные живут бок о бок с людьми». Легко говорить «будь открыт любому». Когда Шандор попробовал мне сказать, что Арчибальд и с нами плохо обращался, я его оттолкнула и ударила. Потому что сочувствие, когда не просишь, — это гораздо хуже, чем когда тебя просто по-человечески вздёргивают вниз головой. И мне вообще-то каждый раз было смешно, почему никто вообще не видел, какой Арчибальд смешной со всей своей серьёзностью. Он приходил по вечерам, и мы сбегались, и всегда кто-то орал, и мелькали макушки, юбки, брюки, а он говорил:

— Вас заставить онеметь?

Но мы только смеялись ещё громче, а у него болела голова. И это он читал нам сказки про русалок, хотя Илвес сказал, что я всё вру, но кто ещё тут врал. Он же даже не запрещал русалкам быть — просто боялся, что они расшатают мир. Они скучали там в своём сказочном слое, время от времени выбирались в наш и принимались некрасиво задыхаться. И всякие дриады так же, и другие личности. И Катрин говорила: