Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 58 – Елена Ядренцева

— Да у вас тут толпа народу, что за разница?

Гюрза вздохнул, разгладил бумагу на свёртке с мармеладом. Ещё раз разгладил.

— Спроси у отца. – Если он будет так продолжать, мармелад превратится в липкий блин. – У отца спрашивай всё это. Я не знаю.

— Но я не могу задавать вопросы!

— А я не могу давать ответы. Можешь кусками попросить.

— Он не ответит.

— Так и я не могу! Пошли под стол.

— Что?

— Я более чем уверен, что вход там.

Первое, что Карина увидела, оказавшись на той стороне, то есть на своей стороне, то есть в интернате, – туфли Слалом и её икры. Оказывается, когда сидишь так близко, можешь разглядеть даже вены – фиолетовые, распухшие.

Она повернулась к Гюрзе – насколько позволял стол. Куда ты меня притащил? Что сейчас будет? Но Гюрза только головой покачал. Что?..

Они сидели под столом – бок о бок, волосы к волосам, кто-то кому-то отсидел бедро, кто-то кого-то обнял – и ждали, пока туфли Слалом отдалятся. Она не стала бы заглядывать под стол, даже если бы видела, что они там, – дождалась бы, пока сами выйдут. Шоколад, мармелад, клюква в сахарной пудре, цветные драже – всё, что Карина могла вспомнить недоступного и радостного и что Гюрза любезно сотворил, теперь стиснуто было между ними. Гюрза сжал её руку – как тогда в лазарете.

Слалом отошла. Туфли её, конечно, были чёрными. Гюрза опять сжал Каринину руку, да нет, дёрнул, и туфли вдруг стали красными. Сами собой – так к очень бледному человеку медленно возвращается нормальный цвет лица.

А потом Гюрза оттолкнул Карину плечом и вылез из-под стола.

— О, – сказала Слалом. – Ой, вы меня давно ждёте? Я вас не заметила.

— Нет, – сказал Гюрза, – только что пришёл. Меня же правильно направили?

Он только что вылез из-под вашего стола. Он одет в чёрное, у него волосы вьются, и ему шестнадцать. Как?

— Вы в рамках спонсорства у нас, да?

— Гуманитарной помощи. Если не возражаете, я бы раздал сам.

— Они сейчас на самоподготовке, – сказала Слалом, и это значило: после полдника, но до ужина. – Вы же младших имеете в виду?

— И их тоже, – сказал Гюрза. – Но, знаете, нас всё-таки старшие интересуют в первую очередь. Нашу организацию. Им меньше помогают.

— Ой, да чего им помогать… – Она, наверное, опять ночь не спала, то отчёты, то инвентаризации, вот и выдала то, чего говорить нельзя. Хотя, с другой стороны, может, она всё-таки чувствовала, что Гюрза ненастоящий. Из всего, что Ференц с Гюрзой умели, всё равно самым удивительным было вот это – отводить глаза Слалом. Ну не могла она не чуять подвоха.

— Талантливые мальчики, – сказал Гюрза, – и девочки.

Он как будто бы делал это сотню раз. Говорил что-нибудь – люди додумывали дальше. Окуни деревянную палочку в кипящий сахар – и он налипнет на неё кристаллами. Слалом навешивала на слова Гюрзы свои догадки.

— Да, да, конечно. – Она наверняка закивала, и Карине ужасно захотелось вдруг ткнуться ей в живот – как раньше, когда она ещё их обнимала. Когда было можно. Платье на ней с тех лет всё то же – шерстяное, жаркое.

— Пойдёмте тогда. Они там шумят, конечно…

— О, – сказал Гюрза, – кто из нас не был буйным в юности.

Да ты несчастную эту юность живёшь вот прямо сейчас!

— Есть ли тут девочка, которую зовут Катя? Она писала письмо или что-то в этом роде.

Катька уже лет пять никому не писала писем, и Слалом точно об этом знала, но сказала: