Онлайн книга «Неверморе»
|
«Из нас»? Потом за все-все годы М. так и не пояснил, что это было. Но тогда повторил, что я не виновата, наверное, раз сорок, подал мне воды, еще раз подал мне воды, а я все вспоминала. Если все это время хозяин горы знал, что мне так плохо, и сам, нарочно это делал, то за что он так со мной? Потом М. долго, терпеливо снимал с меня шнурки, поклявшись, что приладит их на место, если без них мне сразу же не станет лучше. Они цеплялись, извивались, чуть ли не шипели, и подо всеми были красные отметины, и М. сказал тогда для меня непонятное: «Еще и аллергия». Потом был местный суд, но вялый, краткий, ведь никто, в конце концов, даже не зафиксировал во мне огня, кроме М. и того полководца, на которого хозяин горы пытался меня напустить совершенно незаслуженно; мне кажется, он переоценил свое умение убеждать и недооценил умение других – ну, просто разговаривать. А вот потом… Тут снова надо сделать примечание: конечно, в норме за один разговор никакие такие вещи не решаются, и я бы, может быть, вернулась в гору, только хозяин гор слишком расслабился. Он почти перестал меня приручать. Свыкся со мной. Считал, что я всегда буду маячить где-то за спиной. А М., когда после суда мы с ним пошли в городской парк, точнее, он меня повел, сразу спросил: — Хочешь чего-нибудь? Нельзя же задавать такие вопросы. Хозяин гор всегда сам знал, что я хочу. Фух. Еще ведь нужно рассказать про мой огонь, он заморозился, но ведь не рассосался, и еще… — Пей, – говорит М. в настоящем и пихает мне кружку с чаем, на сей раз зеленым. — Да погоди, – говорю я, – да погодите то есть; у меня тут сейчас самое главное. — Про то, как ты пришла в себя уже у нас, почти без памяти… — …и без шнурков! — Ну да, и без них. Это? Я-то хотела пошутить что-то про то, что приличная женщина без шнурков мусор вынести не сходит, но М. не понял. Редко понимает шутки. — Ты можешь писать и пить чай одновременно. Если бы он хоть разочек оказался не прав! А у меня и впрямь уже голова кружится, и без чая я быстро тут закончусь. Я делаю глоток, а там не чай совсем, там какой-то целительный напиток вовсе не из этих мест, я и не знала, что они у М. еще остались, это же «весеннее утро» или «ландыш», на худой конец, на них же спрос, как… М. качает головой и удаляется, – наверное, вещи разбирать. Это отлично. Потому что без него я наконец смогу написать, как я проснулась – без шнурков, не в той кровати, не в той одежде, в которой была на суде; кинулась к окну – а там дома, дома с плоскими крышами, дома, которые строили без радости. Тут я все время буду вставлять нынешние реплики рядышком с прошлым ужасом, чтобы не так бесило. Итак: — бездушные дома (пятиэтажки); — комната с белыми стенами (ну да, выкрашены краской); — с ковром на полу (чтоб жильцы не простужались); — и зачем-то еще письменный стол (за ним я заново училась читать и напрочь отказалась вести свой дневник, в целом нормальный стол). Где шнурки? Где цепочка? Почему я в каких-то жестких, ярких, несуразных одеждах, вот как у М. (всего-то были там кофта и джинсы)? Где хоть кто-то? Где гора? Тот день был пасмурный, и я испугалась, как никогда в жизни, и все смотрела на свои запястья, причем до сих пор не пойму, чего боялась больше: что там проступят шнурки или что больше никогда шнурков не увижу, – забыла, что М. их снял совсем недавно, у меня вообще все в голове скомкалось. Я медленно прошлась по комнате, потрогала собственные волосы, и нос, и лоб; тусклое зеркало нашлось на внутренней дверце шкафа. |