Книга Винсент Иванович, страница 32 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

Из трех месяцев прошло два с лишним. Осталось чуть больше пары недель. Тридцать тысяч за пару недель — это две штуки долларов в день. Без выходных. Без праздников. Без Рождества, как сказал бы Толстяк.

Прогресс есть. Но конца не видно.

Вечером Джорджи заявился без приглашения. Впрочем, он всегда заявлялся без приглашения. Понятие «личное пространство» в его лексиконе отсутствовало так же надежно, как понятие «диета» или «чувство такта».

— Пиво есть? — спросил он с порога, уже снимая ботинки и одновременно заглядывая в холодильник, потому что вопрос был риторическим.

— В холодильнике, — ответил я, хотя он уже держал бутылку в руке.

Джорджи плюхнулся на мой продавленный диван, который под его коренастым телом жалобно крякнул, открыл пиво о край журнального столика. Варварство, от которого Геннадий внутри меня каждый раз вздрагивал. И сделал первый глоток с таким наслаждением, будто не пил трое суток.

— Как дела с Тони? — спросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Нормально. Деньги вернул, расплатился.

— И сколько ты получил?

— Пятнадцать, — ответил я.

Занижать не было смысла. Джорджи все равно узнает. В Маленькой Италии секреты жили столько же, сколько мороженое на июльском тротуаре.

— Пятнадцать⁈ — Джорджи аж привстал. — Пятнадцать штук⁈ За то, что не купил склад⁈

— За то, что решил проблему.

— Мадонна… — напарник откинулся обратно, глядя в потолок. — А мне дают сто баксов за то, что я торчу возле букмекера с пушкой. Сто баксов! Жизнью рискую, а получаю как уборщик в «Макдоналдсе»!

Я промолчал. В истории с «Макдоналдсом» была ирония, которую Джорджи не мог оценить. В семидесятых «Макдоналдс» только-только появился в Нью-Йорке, и открытие первого ресторана стало событием. Но мне, выходцу из Петербурга двухтысячных, это заведение было знакомо уже совсем с другой стороны. И уже даже под другим названием. Впрочем, все это не имело значения.

Джорджи пил пиво и разглагольствовал, о ценах, о бабах, о том, что «Янкиз» в этом сезоне играют как слепые котята, о том, что его двоюродный брат открыл пиццерию в Квинсе и зарабатывает больше, чем они оба вместе взятые, о том, что…

Я слушал вполуха. За время, проведенное в теле Винсента, я привык к Джорджи, как привыкают к шуму кондиционера или гудению холодильника. Это был фоновый звук моей новой жизни. Постоянный, чуть раздражающий и, как ни странно, успокаивающий. Когда Джорджи болтал, мир был в порядке. Настораживаться стоило, когда он замолкал.

Джорджи замолчал.

Я поднял глаза. Напарник сидел, уставившись на меня, и в его карих, обычно бегающих глазах застыло выражение, которого я там раньше не видел. Не хитрость, не раздражение, не привычная смесь ворчливости и добродушия. Что-то другое. Что-то, от чего у психолога Рябова сработал бы внутренний сигнал тревоги.

— Слушай, Винни, — сказал Джорджи медленно, будто подбирая слова, что для него было столь же нетипично, как для кошки — ходить на задних лапах. — А ты точно тот же Винни?

Мир остановился.

Нет, он не остановился. Это я замер. Внутри. Снаружи я продолжал сидеть в том же кресле, в той же позе, с тем же выражением скучающего безразличия на лице. Но внутри Геннадий Иванович Рябов, кандидат психологических наук, замер, как заяц в свете фар.

— Чего? — я изобразил тупое непонимание. Получилось легко: тело Винсента было создано для тупого непонимания, как «Страдивари» был создан для скрипичных концертов.