Книга Ассасин 1: миссия в Сараево, страница 45 – Алим Тыналин

Я двинулся к выходу. Быстро, но тихо. Ступал на носки, избегая луж и мусора.

Проход был темным, узким, пах застоялой водой и гнилью. Стены домов нависали с обеих сторон, почти смыкаясь наверху. Под ногами хлюпала грязь.

Вышел на улицу Бжозовую. Остановился в тени подъезда соседнего дома, осмотрелся.

Улица пуста. Газовые фонари горели редко, большие промежутки тонули во мраке. В окнах темно, только где-то далеко мерцал одинокий огонек — кто-то не спал, может быть, больной ребенок, может, бессонница.

Я огляделся на дом номер двенадцать. В окне второго этажа все еще горел свет. Силуэт Крупского мелькнул в окне, потом исчез.

Все в порядке. Он ничего не заметил.

Я двинулся прочь от дома. Неторопливо, как поздний гуляка, возвращающийся домой. Руки в карманах, голова опущена. Обычный человек в обычную ночь.

Только сердце все еще билось учащенно, а в памяти прокручивались имена и адреса из плана операции «Губернатор». Двадцать три человека. Двадцать три жизни, которые висели на волоске. В нагрудном кармане чувствовал удостоверение и письмо, похищенные у Крупского.

Я свернул на Кржива, потом на Маршалковскую. Город спал вокруг меня.

Нужно вернуться в комнату на Сенаторской, обдумать все, что я узнал, и планировать следующий шаг.

Придя к себе, я долго думал, строя в уме разные комбинации. Наконец, уснул, не видя сновидений.

Спал два часа. Может, меньше.

Когда в дверь постучали, солнце уже поднялось над крышами Варшавы, пробиваясь сквозь грязное окно моей комнаты. Я мгновенно проснулся. Рука потянулась под подушку, где лежал складной нож. Привычка Халима.

Стук повторился. Настойчивый, уверенный. Не полиция — они бы просто выбили дверь.

— Борисов, открывай. Знаю, что не спишь.

Голос Крупского.

Я встал с кровати, натянул брюки, накинул рубашку. Подошел к двери босиком, бесшумно. Прислушался.

За дверью один человек. Дыхание ровное, спокойное. Он не собирается врываться.

Открыл.

Крупский стоял на пороге. Трезвый. Собранный. Совсем не похожий на вчерашнего выпивоху. Темный костюм отглажен, воротничок белый, накрахмаленный. Волосы причесаны. Глаза ясные, холодные.

Опасный.

— Можно войти? — спросил он вежливо. Но в тоне не было просьбы.

Я отступил, пропуская его. Закрыл дверь.

Крупский окинул взглядом мою комнату. Узкая железная кровать, письменный стол у окна, умывальник, шкаф. Скромное жилье мелкого чиновника. На столе лежала записная книжка — закрытая, я успел спрятать записи в дворец памяти еще ночью. Никаких улик.

Он подошел к окну, посмотрел вниз на улицу. Постоял так несколько секунд. Потом обернулся.

— Знаешь, Борисов, я всю ночь думал. — Голос спокойный, почти задумчивый. — И кое-что понял.

Я ждал. Стоял у двери, руки свободно опущены вдоль тела. Готов к любому движению.

— Ты слишком хорош, — продолжил Крупский. — Слишком знаешь о Польше для русского офицера. Слишком правильно говоришь для разочарованного идеалиста. Слишком спокойно ведешь себя для человека, который впервые попал в революционный кружок.

Он сделал паузу. Достал папиросу, закурил. Дым поплыл к потолку.

— А еще ты вчера проговорился. «Иногда предательство — единственный способ выжить». Философия профессионала, а не романтика. — Он прищурился сквозь дым. — Так кто ты, Александр Борисов? Военная разведка? Жандармерия? Или сама охранка, как обычно решила проверить, как поживают студенты в Варшаве?