Книга Миссия в Сараево, страница 22 – Алим Тыналин

Зашел внутрь. Пол земляной, утоптанный, в углах мусор, пустые бутылки, тряпье. Пахло плесенью и мышами. Лестница на второй этаж сгнила, ступени провалились. Наверх не подняться.

Вернулся наружу. Нашел плоский камень у стены, сел. Достал из кармана часы, проверил. Двадцать минут девятого. Ждал.

Река шумела неподалеку. Ветер шевелил траву. Где-то вдалеке лаяла собака, потом затихла. Ночь тихая, безлюдная. Хорошее место для встречи. Никто не увидит, не подслушает.

В десять минут девятого услышал шаги. Кто-то шел по тропинке от города. Один человек, шаги неуверенные, останавливался. Я встал, отошел в тень стены мельницы.

Из темноты вышел Милош. Форму снял, был в обычной одежде, темная куртка, брюки, кепка. Остановился в десяти шагах от мельницы, оглядывался.

— Савич? — позвал он негромко. — Вы здесь?

Я вышел из тени.

— Здесь.

Он вздрогнул, резко обернулся. Увидел меня, выдохнул.

— Напугали.

— Извини. Так получилось.

Подошел ближе. Лица его я толком не видел, только силуэт в темноте. Но слышал дыхание, учащенное, нервное.

— Зачем вы меня сюда позвали? — спросил он. — Если начальство узнает, что я встречаюсь с кем-то вне службы… Меня уволят. Или хуже.

— Никто не узнает. Мы одни.

— Что вам нужно?

Я достал из внутреннего кармана пиджака пачку купюр. Протянул руку, чтобы он видел.

Луна вышла из-за облака на секунду, свет скользнул по деньгам.

— Это для твоей жены, — сказал я. — Сто крон. На лекарства, на врача, на все, что нужно.

Милош смотрел на деньги. Не двигался. Руку не протянул.

— Я… Я не могу просто так взять, — сказал он медленно. — Это слишком много. Что вы хотите взамен?

— Информацию.

— Какую информацию?

— Где содержится заключенный Неделько Чабринович. В какой камере. Когда у тебя ночное дежурство.

Тишина. Слышно только шум реки, кваканье лягушек, стоны ветра в ивах.

Милош отступил на шаг.

— Вы… Вы хотите его освободить?

Я не ответил. Подождал.

— Это государственная измена, — сказал Милош, голос его задрожал. — Меня повесят. Мою жену…

— Тебя не тронут, — перебил я. — Обещаю. Никто не узнает. Ты просто скажешь, где камера. Остальное не твое дело.

— Нет. Нет, я не могу. Это… Это уже слишком.

Я достал еще денег. Пачка стала намного толще.

— Двести крон, — сказал я. — Восемь месяцев твоего жалованья. Жена выздоровеет. Ты покроешь все долги. Останется на еду, на одежду, на дрова зимой.

Милош стоял неподвижно. Смотрел на деньги. Лунный свет снова пробился сквозь облака, и я видел его лицо. Бледное, напряженное. Губы сжаты. Руки по швам, кулаки сжаты.

— Моя жена умирает, — сказал он тихо. — Лекарь сказал, без лечения у нее месяц. Может, меньше. Она кашляет кровью. По ночам стонет от боли. Я не сплю, сижу рядом, держу за руку. Ничем не могу помочь. Только смотрю, как она умирает.

Голос его сорвался. Он замолчал, отвернулся.

Я ждал. Не говорил ничего. Дал ему время.

— У меня нет выбора, — сказал он наконец. — Правда? У меня нет выбора.

— Нет, — ответил я. — Выбора нет.

Он повернулся ко мне.

— Что вы хотите знать?

— Где камера Чабриновича. Точное расположение.

— Второй этаж. Вторая камера справа от лестницы, если стоять лицом к окну. Окно выходит в боковой переулок, между тюрьмой и складом.

— Он один в камере?

— Нет. С ним еще двое. Воры. Мелкие преступники.