Книга Миссия в Сараево, страница 19 – Алим Тыналин

Хозяин подошел, поставил на стол новую чашку кофе.

— Не заказывал, — сказал я по-немецки.

— Угощение, — ответил он на ломаном немецком. — Вы долго сидите.

Я кивнул, сунул ему двадцать геллеров. Он взял, отошел.

Выпил кофе. Горячий, обжег язык.

В половине восьмого из калитки вышел офицер. Обер-лейтенант, по погонам. Высокий, жилистый, около сорока лет, седина на висках. Шел быстро, по-военному, спина прямая. Не оглядывался. Пошел в сторону центра города.

Начальник караула, вероятно. Он мне не нужен.

Я встал, оставил на столе монеты, вышел из кафаны. На улице пахло сыростью, конским навозом, дымом из печных труб. Холодный ветер дул с гор, нес запах снега. Май в Боснии обманчивый, днем жарко, утром и вечером зябко.

Повернул направо, пошел вдоль стены тюрьмы. Стена высокая, гладкая, не перелезешь. Битое стекло наверху острое, порежет руки в кровь. Прошел до угла, свернул в боковой переулок.

Переулок узкий, аршинов шесть в ширину, замощен неровным булыжником. С одной стороны глухая стена тюрьмы, с другой стена склада. Окон в складе нет на этой стороне, только одна дверь, заколоченная досками. Переулок заканчивался тупиком, дальше забор какого-то двора.

Остановился, посмотрел вверх на стену тюрьмы. Пять окон второго этажа выходили сюда. Все с решетками. Одно окно крайнее справа, еще правее угол здания. Решетка на этом окне проржавела сильнее остальных, ржавые потеки шли вниз по камню.

Расстояние от земли до окна около шести аршинов. Стена старая, между камнями щели, кое-где цемент выкрошился. Можно лезть, если осторожно. Но шумно. Камни могут осыпаться.

Я присел, осмотрел основание стены. Земля утоптанная, мусор в углу, пустая бутылка из-под пива, окурки. Кто-то здесь курил недавно. Жандарм, наверное, во время перерыва.

Вернулся на главную улицу, пошел в сторону рынка. Рынок располагался на площади в трех кварталах от тюрьмы. Толпа, шум, торговцы кричали, зазывали покупателей. Запах свежих овощей, рыбы, специй. Я купил яблоко, откусил, жевал медленно, стоял у края рыночной площади и смотрел на тюрьму через головы людей.

Отсюда виден главный вход и часть стены. В десять утра из калитки вышел жандарм, молодой, лет двадцати пяти, худощавый. Форма на нем сидела плохо, мундир большеват, брюки потерты на коленях. Сапоги стоптанные, не начищены. Бедный. Или не следит за собой.

Жандарм достал из кармана пачку дешевых сигарет, закурил. Стоял у стены, смотрел в никуда. Лицо усталое, мешки под глазами. Докурил, бросил окурок, растоптал, вернулся в тюрьму.

Я запомнил его.

В два часа дня караул опять сменился. Пришли новые жандармы, четверо. Старые ушли. Среди новых не было того молодого худощавого.

Значит, он дежурил утром. Может быть, ночью тоже. Или сутки через двое.

Я перешел на другую сторону площади, сел на скамейку у фонтана. Достал газету, раскрыл, делал вид, что читаю. Смотрел на тюрьму поверх страницы.

Вечерело. В восемь часов зажгли уличные фонари, тусклые газовые огни в стеклянных колпаках. Запахло керосином и гарью. Лавки закрывались, торговцы сворачивали товар. Площадь пустела.

В десять вечера караул снова сменился. Пришли трое. Только трое. Ночью караул меньше.

Среди троих был тот молодой худощавый жандарм.

Значит, он дежурит ночью. С десяти вечера до шести утра, вероятно.