Книга Полтора дракона для травницы, или Таверна «С любовью», страница 34 – Елена Амеличева

Дождавшись, когда основной поток посетителей схлынет, я поднялась в спальню и открыла мамин саквояж. Уже потрескавшийся местами, он пах кожей и травами, напоминая о самом дорогом человеке. Изнутри на меня глянули склянки, коробочки и пакетики. Сбоку лежала небольшая книга – последний дневник. В таких она записывала и обычные женские радости-горести, и своих пациентов: симптомы, жалобы, схему лечения, результаты.

Я раскрыла его, пробежалась глазами по строчкам, которые уже помнила наизусть, пролистала до конца – до того места, где были вырваны странички. Явно впопыхах, на этом месте остались неровные бумажные «зубы». Они всегда будто кусали меня, заставляя размышлять, кто же мог это сделать.

Я помнила тот день, когда видела маму в последний раз. Уже спала, когда к дому подъехала карета. Любопытствуя, я забралась на подоконник, и увидела черный экипаж с затянутыми тканью вензелями на дверцах. Из него вышла женщина. Капюшон плаща скрывал ее лицо.

Бывало, что за мамой приезжали от больных. Частенько даже поздней ночью, недуг ведь не спрашивает, когда нагрянуть удобнее. Она не отказывала, если отец был в отъезде. Но если он сам встречал таких «гостей», то тут же разворачивал их домой, выпроваживая на улицу. Мама вздыхала, переживала, но ничего поделать не могла.

Прокравшись на лестницу, я думала, что увижу, как отец выгонит ту женщину. Но вышло совсем по-другому. Войдя в дом, она что-то сказала ему на ухо. Папа поклонился и поднялся в спальню к жене. Она быстро собралась и, взяв свой неизменный саквояж, вышла из комнаты.

— Будь осторожна, - сказал папа, накинув ей на плечи плащ.

— Конечно, милый, - мама поцеловала его в щеку и спустилась по лестнице.

В тот день я видела ее в последний раз.

Через неделю нам сообщили, что она умерла, заразившись от больного. Но поздно ночью, когда опять приехала та черная карета с затянутыми тканью вензелями, я слышала, как отец кричит «Ее убили!».

До сих пор жалею, что не добилась от отца признания, когда подросла. Я несколько раз вызывала его на откровенный разговор, но он резко пресекал все попытки. А потом и его самого не стало. После смерти мамы он сразу сильно сдал и потом за несколько лет просто угас. Ведь несмотря на свой жесткий и властный характер, все же любил ее больше жизни.

Так, что-то я увлеклась воспоминаниями. Вернув мамин дневник на место, взяла склянку с мазью из стеклянницы и отправилась к бабушке Гортензии. Сорвала по пути несколько мясистых лопухов и, вновь полюбовавшись ее пышными розами, постучала в дверь.

Ждать пришлось долго, но оно и понятно, с больными ногами быстро не побегаешь. Когда мне открыли, на пороге возникла улыбающаяся, все также подслеповато щурящаяся соседка.

Я вошла в дом – небольшой, но уютный. Мы прошли в просторную гостиную, обставленную мягкой мебелью. Часть стены занимал величественный камин. На полочке над ним стоял портрет молодого мужчины, которого можно было бы назвать симпатичным, если бы не блекло-водянистые глаза и почти отсутствующий подбородок.

— Это он, мой Карлуша, - защебетала Гортензия, заметив интерес. – С самого рождения я его выкармливала. Слабенький родился, тщедушный даже. А я была кровь с молоком, не смотрите, что сейчас одним чихом меня перешибить можно. Вытянула его, с рук не спускала, кормила по капельке, но постоянно. И выжил малец. Теперь почитает меня второй матушкой, не забывает кормилицу свою.