Книга Роковая Роксана, страница 96 – Ната Лакомка

— Сти, - произнесла я как можно небрежнее, - а ваша размолвка с Харальдом, она не из-за бальной книжки?

— Не волнуйся, - сестра равнодушно покачала головой. - Мама была права, он ничего не заметил. Я же просила – не будем больше про него.

На время мне пришлось прекратить расспросы, а Стелла предложила свернуть на торговый мост, чтобы купить что-нибудь в подарок Юлиане, потому что «неприлично ходить в гости с пустыми руками».

Пока мы неторопливо прогуливались вдоль лавочных рядов, рассматривая милые безделушки, цветы, наборы для рукоделия и прочее, что могло бы заинтересовать юную девушку, и я подгадывала подходящий момент, чтобы продолжить разговор о Харальде Хэмфри, Стелла вдруг сказала:

— Мне кажется, тебе надо заканчивать с позированием у господина Эверетта, Рокси.

— Почему? – спросила я, думая совсем о другом.

Сейчас меня интересовала сестра, а не художник. А про позирование я уже и забыла, на фоне последних событий.

— Он странный, - сказала Стелла, хмуря брови. – По-моему, он влюблён в тебя, и от этого немного сошёл с ума. Графу точно не понравится, что Эверетт болтает о нём всякие глупости.

— О графе кто только не болтает, - ответила я.

— Но не тебе лично, - заметила Стелла. – И насчёт влюблённости ты возражать не стала. Значит, сама это видишь. Теперь я понимаю, почему ты просила меня пойти с тобой в мастерскую.

— Совсем нет, - я постаралась соврать как можно правдоподобнее. – Но ты права, на позирование уже не хватает времени. Попрошу маму написать господину Эверетту записку, пусть всё объяснит. Она настаивала на этом позировании, пусть теперь его и отменяет.

— Это будет лучше всего, - согласилась сестра и остановилась возле лавки таксидермиста. – Может, купить Юлиане вот эту птичку? Очень хорошенькая, - и она указала на чучело канарейки.

— О, нет, прошу тебя, - взмолилась я, уводя её подальше. – Только не мёртвые птицы. Терпеть их не могу.

Моя нелюбовь к птичьим чучелам усилилась после вчерашнего дня, но рассказывать Стелле об убитом крапивнике мне не хотелось. Ей и так сейчас хватало печали, чтобы ещё пугать мёртвыми птицами.

В конце концов, мы купили кофейную пару – чашечку и блюдце из голубого фарфора, с тонко выписанными ирисами. Подарок упаковали в такую же крохотную корзинку, обложив папиросной бумагой, и мы отправились к Юлиане.

Подруги Стеллы были уже в полном сборе, и вовсю обсуждали прошедший маскарад. Они сидели в гостиной, в компании чая и пирожных, и щебетали, словно стайка канареек. Судя по тому, как дружно «канарейки» замолчали, когда я и Стелла появились, обсуждалась моя скоропалительная свадьба.

После приветствий, поцелуев и заверений, что подаренная кофейная чашечка выглядят очень-очень-очень чудесно, нам тоже предложили чай и сладости, и разговор вернулся в прежнее русло.

Девицы хвалились заполненными бальными книжками, обсуждали, кто кого приглашал на тот или иной танец, вспоминали каждый полувзгляд, каждый полужест понравившихся молодых людей, и с жаром трактовали – что бы это значило. Разумеется, по их мнению, это всегда означало только одно – молодой человек влюблён в них до беспамятства.

Я не участвовала в разговоре, посматривая поверх чашки на сестру. Стелла смеялась, шутила, восторгалась и ужасалась вместе со всеми, но мне во всём этом чудилась наигранность. Угощение было вкусным, но оно не радовало. Поставив чашку, я машинально тронула розы, стоявшие в фарфоровом кувшинчике посреди стола. Розы были такими же, какие подбросили нам на окно – розовые, едва распустившиеся. Было три цветка, и все они росли на одной ветке.