Книга Четвертый брак черной вдовы, страница 22 – Ната Лакомка

— Дайте попробовать и того, и того, — проворчал он, отчего-то мрачнея.

И хотя Лусия метала гневные взгляды, Катарина положила на тарелку ломтик пудинга с вялеными абрикосами, и пару биточков с зеленым горошком и сливочным соусом.

Хоэль съел кусочек биточка и мотнул головой, отказываясь. Попробовал пудинг — та же история.

— Кофе? — предложила Катарина.

— Благодарю, с кофем справлюсь сам, — ответил он хмуро.

Она поставила перед ним фарфоровую чашечку, и с состраданием смотрела, как муж осторожно зажимает чашку в ладонях и наклоняется к самому столу, чтобы отхлебнуть напиток. Сколько времени пройдет, пока он поправится окончательно?

Сделав глоток, Хоэль замер на пару секунд, а потом выплюнул все обратно в чашку.

Девушки, прислуживающие за столом, едва не уронили подносы. Лусия протестующее вскрикнула, а Катарина только сжала салфетку, призывая себя к спокойствию. Всякий раз, когда она проявляла сентиментальную жалость по отношению к своему мужу, он сотворял что-нибудь гадкое. Намеренно хотел разозлить ее?

Но Хоэль, похоже, и сам понимал, что поступил неподобающе, и извинился:

— Прошу прощенья, доньи, но это пить невозможно. Это какая-то поросячья моча, а не кофе.

— Мне сейчас станет плохо, — еле выговорила Лусия и прижала салфетку ко рту, отворачиваясь.

— Нет, вы не подумайте, — заверил ее Хоэль, — я поросячью мочу не пил, но говорят, это самый мерзкий вкус, который можно вообразить. Вот это, — он посмотрел в чашку с кофе, — по вкусу — сущее оно. Я как попробовал, сразу подумал — ну точно по вкусу, как…

— Не надо повторять, — оборвала его Катарина.

— А, я и забыл, что я пенек, — спохватился Хоэль. — Простите, донья, но вашу кашу в трех видах я ел, чтобы вас не обижать, только хватит такого счастья. Дайте лучше простого хлеба. Его испортить труднее. Надеюсь, — он помолчал и буркнул: — Много я жрал того, о чем вам, доньи, и знать не надо, но вот эта стряпня — это издевательство какое-то. Я бы выгнал кухарку взашей.

Служанки отвернулись, скрывая улыбки, а Катарина готова была засунуть салфетку мужу в рот, чтобы замолчал, наконец, но сказать ничего не успела, потому что ее опередила Лусия:

— Кухарку, к вашему сведению, — произнесла она, чеканя каждое слово, — порекомендовала донна Флоренсия. И не надо оскорблять ее труд! Чем это вам не понравилась еда, позвольте спросить?!

— Да разве это еда? — спросил Хоэль почти смиренно. — Пустота какая-то воздушная. Такого хоть мешок умни — не наешься. А кофе будто водой разбавляли, он же совсем как…

— Попрошу не оскорблять наш слух! — перебила его Лусия. — Пудинг — великолепен! Нежный и легкий, как и полагается пудингу!

— Может пудингу и полагается, — проворчал Хоэль, — но я есть это не могу. Передайте лучше хлеб, донья Лезу-во-все-разговоры.

— Хватит, — сказала Катарина, пресекая новую ссору, потому что Лусия задохнулась от нанесенного оскорбления и готовилась ответить. — Я намажу хлеб маслом. Это вам подойдет, дон?

— Мы же договорились, что вы зовете меня по имени, — сказал он и тут же добавил: — Подойдет. Благодарю.

— Пусть госпожа Коклес сварит кофе покрепче, — попросила Катарина служанок. — И пусть добавит ром и сливки. Вас это устроит? — обратилась она к мужу.

— Сливок не надо, — ответил он.

— Катарина — сказала тихонько Лусия.