Книга Карт-Бланш для Синей Бороды, страница 80 – Ната Лакомка

«Бедная Бланш, – пожалела я себя мысленно, – ты – лишь игрушка в его руках. Не теряй головы, если не хочешь потерять сердца».

Путь до Конмора был долгим – около трех часов, но не особенно утомительным. Снега выпало много, и дорога была уже накатанной – ровной, как зеркало. Карета, поставленная на полозья, ехала ровно, и в ней было тепло, благодаря переносной жаровне. Четверка коней бежала бодро, не сбиваясь с шага. Время от времени я открывала крохотное окошко, чтобы полюбоваться окрестностями и хоть на время забыть о присутствии графа, который ехал в карете вместе со мной.

Говорить нам было совершенно не о чем, и после двух-трех ничего не значащих фраз повисало долгое молчание. В карете было только одно сидение, и мы с мужем сидели рядом, почти соприкасаясь плечами. Его близость волновала и смущала меня, сколько бы я не напоминала себе, что мужчина рядом со мной – муж лишь на год, без обязательств.

— Я оповестил о нашем приезде, – сказал граф, в очередной раз нарушив молчание, – но велел не устраивать праздничной встречи. Ты ведь не возражаешь?

— Нет, милорд, – ответила я. – К чему ненужные церемонии, если через год приедет настоящая хозяйка?

— Но никто не должен знать об этом, – напомнил он.

— Не волнуйтесь, у меня хорошая память, милорд.

— И еще, Бланш…

— Слушаю вас?

— Раз уж теперь мы муж и жена, я разрешаю тебе называть меня по имени.

Называть его по имени? Я глубоко вздохнула, стараясь не поддаться безумию. А называть его по имени было настоящим безумием. Ален… имя совершенно ему не подходило. Оно звучало, как вздох, как стон после поцелуя… Вспомнив о поцелуях, я покраснела – благо, что в карете было полутемно.

— Боюсь, что не смогу выполнить вашу просьбу, – сказала я.

— Почему же? Мне бы этого хотелось.

Де Конмор произнес эти слова приглушенным голосом, от которого у меня предательски задрожало сердце.

— Не всё в этом мире происходит согласно вашим желаниям.

Мы опять замолчали.

Волнение и усталость после бессонной ночи, а больше всего – мерное покачивание кареты, убаюкивали. Вскоре я поймала себя на том, что роняю голову в полусне. Несколько раз я просыпалась, падая на плечо графу, бормотала извинения, но бороться со сном не было никакой возможности. Когда я, пробудившись в пятый или десятый раз, открыла глаза, то с ужасом обнаружила, что лежу у графа на коленях, удобно устроившись щекой на его ладони. Светильник погас, и теперь в карете было темно, только через щель неплотно прикрытого окошка тонкой полосой лился солнечный свет. Граф не шевелился, и я, понадеявшись, что он тоже спит, начала тихонько подниматься. Это мне не удалось, потому что крепкая рука обняла меня и притиснула к широкой, твердой груди.

— Куда убегаешь? – прошептал де Конмор.

Шептаться не было нужды, но именно его тихий голос создал таинственную, интимную и притягательную ауру.

— Убегать мне некуда, – ответила я тихо, чувствуя себя на его груди так же спокойно, как в собственной постели. – Отпустили бы вы меня, милорд. Я и так уже злоупотребила вами, заняв ваши колени.

— Но ведь выспалась? – спросил он, не торопясь меня отпускать.

— И очень сладко, – заверила я его, посчитав, что вырываться из объятий собственного мужа было бы глупо. – А вы отдохнули?

— И очень сладко, – передразнил он меня и опустил руку.