Книга Поместье леди Анны, страница 77 – Надежда Соколова

— Вы связаны, — сказал Матиас, и в его голосе прозвучала древняя, тысячелетняя мудрость. — Не цепью, а нитью. Не силой, а словом. Отныне и навсегда.

Земля под ногами качнулась в последний раз — плавно, как корабль на волне, — и руны погасли, одна за другой, уходя в траву. Птицы в небе запели громче, радостнее, и их крики слились с шумом ветра. Гости взорвались криками, такими громкими, что, наверное, было слышно в соседней деревне: «Горько! Горько!»

Ричард обнял меня — крепко, надёжно, так, что я почувствовала тепло его тела даже сквозь платье, — и поцеловал. Долго, нежно, под радостные вопли, под смех Астер и всхлипы Жанны, под крики «Слава молодым!». Я закрыла глаза, чувствуя, как амулет на груди пульсирует в такт сердцу — и понимала: это и есть счастье. Не магия, не власть, не спокойная сытость. А это — его губы на моих, его руки на моей талии, его дыхание, смешанное с моим.

Потом был пир. Столы ломились от еды: жареные поросята с яблоками, заливная рыба, пироги с мясом, капустой и ягодами, соленья, копчёности, горы свежего хлеба, бочонки с квасом и мёдом. Гости веселились — крестьяне плясали под дудки и гусли, аристократы чинно беседовали, дети бегали между взрослыми, стаскивая со столов сладости. Музыканты, которых привёз герцог Дарий, играли так задорно, что даже Мирк пустился в пляс, чем насмешил всю усадьбу.

Амиран поднял тост, держа в руке высокий кубок:

— За молодых! За Хранительницу и её избранника! За землю, что их приняла и благословила! Пусть их дом будет полной чашей, а дети — здоровыми и сильными! Горько!

Все повторили, чокнулись, зашумели. Герцог Дарий подошёл ко мне, обнял — по-отечески, крепко, — и сказал, глядя прямо в глаза:

— Ты теперь моя дочь. Я горжусь сыном, что выбрал такую жену. И горжусь тобой.

Я не нашлась, что ответить, только кивнула и промокнула слёзы краем рукава — плакать в платье, которое Агнесса шила три недели, было нельзя, но они текли сами.

Под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец и золото, мы с Ричардом ушли в дом. В комнату, которую Астер украсила цветами — ромашками, васильками, розами из нашего сада, — и лентами. Белыми, серебряными, зелёными. На постели лежали свежие простыни, пахнущие лавандой, и подушка была одна — широкая, на двоих.

Мы сели у окна, держась за руки, и смотрели, как за лесом угасает день. Птицы уже не пели — только ветер шелестел в листве да где-то вдалеке лаяла собака.

— Ты счастлива? — спросил он, и в его голосе не было сомнения, только тихая, уверенная радость.

— Да, — ответила я, прижимаясь к его плечу. — А ты?

— Ещё нет, — он поцеловал меня в макушку, и я почувствовала, как его губы улыбаются. — Я буду счастлив всю жизнь. С тобой. Каждый день, каждое утро, каждый вечер. И только когда мы состаримся и будем сидеть на этом же окне, глядя на внуков, я скажу: «Вот теперь я счастлив полностью».

Ночью, когда всё затихло — стихли голоса, погасли огни, только луна светила в окно, — я лежала в его объятиях, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как за окном шумит летний дождь. Тёплый, ласковый, он омывал землю, давая ей пить, и я чувствовала, как она благодарит. За нас. За этот день. За то, что её больше не топчут чужие солдаты, не жгут враги, не забывают люди.