Книга Поместье леди Анны, страница 61 – Надежда Соколова

— Госпожа! Вы вся горите! Как печка!

— Простыла, наверное, — я откинулась на подушку, чувствуя, как от малейшего движения в висках начинает стучать, словно кто-то колотит кузнечным молотом. — Позавчера на морозе долго стояла, в овраге. Матиас говорил — не стой на ветру, а я не послушалась.

— Я сейчас Жанну позову! И Бенедикта! — Астер уже натягивала платье поверх сорочки, дрожащими руками застёгивала пуговицы.

Она выбежала, а я осталась лежать, глядя в потолок. Там, на побеленной известке, лунный свет рисовал причудливые узоры, похожие на карту неведомой страны. В окно светило солнце — яркое, низкое, зимнее, — снег за стеклом искрился миллиардами алмазных крошек, но мне было всё равно. Холод и жар сменяли друг друга волнами, то подбрасывая меня на кровати, то вдавливая в матрас, и сил не оставалось даже на то, чтобы пошевелить пальцем или позвать кого-то. Я лежала, как брошенная на берегу рыба, и каждое дыхание давалось с трудом — будто кто-то положил мне на грудь мешок с песком.

Жанна пришла первой, ещё в ночной рубахе, повязав поверх платок. В руках она держала градусник — ртутный, длинный, из лечебницы Бенедикта, который обычно хранился в шкафчике с лекарствами. Сунула мне под мышку, придерживая рукой, пока ждала. Я слышала, как она бормочет что-то под нос — то ли молитву, то ли проклятие.

— Тридцать восемь и пять, — сказала она, вынимая градусник и поднося к глазам. — Плохо. Бенедикта сюда! Беги, Астер, не стой столбом!

Бенедикт явился через четверть часа, заспанный, но собранный. Седые волосы торчали в разные стороны, но руки не дрожали, когда он открывал свою кожаную сумку, полную склянок и трав. Он сел на край кровати, послушал моё дыхание — приложил холодную трубку к груди и спине, попросил дышать глубже, — посмотрел горло маленьким зеркальцем на палочке, покачал головой.

— Ангина начинается, — сказал он, убирая инструменты. — И лёгкие застужены. Хрипы есть, но до воспаления, слава богам, не дошло. Пить горячее — постоянно, каждые два часа. Лежать, не вставать даже в уборную. Только если совсем припрет, и то с провожатым. Жанна, сделайте отвар липы и малины. И мёду побольше — он горло смягчает.

— Мёд есть, — ответила Жанна, уже стоя у двери. — Астер, беги за травами! Липа, малина, ромашка, зверобой. И корень солодки — для отхаркивания.

— И камфорный компресс на грудь, — добавил Бенедикт, собирая сумку. — На ночь. И следите, чтобы не было сквозняков.

Я лежала, укрытая двумя шерстяными одеялами и сверху ещё пуховым, которое Астер принесла из своего сундука, и пила горькое, терпкое питьё, которое подавала мне Астер — ложка за ложкой, шепча: «Пейте, госпожа, пейте, легче будет». Бенедикт наложил на грудь компресс — мокрую ткань, пахнущую мятой и камфорой, — и накрыл вощёной бумагой, чтобы не выдыхалось. Жгло так, что на глаза наворачивались слёзы, но я терпела.

— Выздоравливать будете долго, — сказал он, поднимаясь. — Неделю, как минимум. При таком состоянии — даже две.

— Неделю? — я попыталась возмутиться, но голос сорвался на кашель — сухой, лающий, от которого заломило рёбра.

— А то и две, — добавила Жанна, сложив руки на груди. Голос у неё был твёрдым, как приговор. — А вы, госпожа, не рыпайтесь. Лежите. Мы без вас управимся. Хозяйство не рухнет.